Он вылез через окно и направился прямиком через огороды и цветники, аккуратно ступая по меже, чтобы не топтать грядки. Он старался не думать о преследователях — сочинял новую речь, которую произнесет в курии. Элий не знал, производят ли его речи впечатление на слушателей. Но одного человека, который менялся под воздействием сказанного, он знал. Это был он сам, сенатор Элий.

Через полчаса, когда солнце только-только поднялось, сенатор вышел на автомагистраль. Под косыми утренними лучами политая водой дорога парила, предвкушая томительный полуденный зной наступающего дня. Элий зашагал по мощенной камнем тропинке вдоль дороги. Одет он был как крестьянин: линялая синяя туника и грубые сандалии. Старая шляпа прикрывала голову. Римляне обычно ходят с непокрытой головой. Удел философов — носить шляпу в знак своей многотрудной умственной деятельности. И еще — это удел крестьян, работающих под палящим солнцем. Сейчас Элий в самом деле походил на философа — толстая суковатая палка, на которую он опирался, бредя вдоль дороги, хромота и шляпа — все как нельзя лучше подходило для этой роли. За последние дни он сильно похудел, небритые щеки запали, а из-за лихорадки, вызванной ранами, в глазах появился сумасшедший блеск. Мимо проносились авто, обдавая его бензиновым угаром, то и дело на мостовую со звоном сыпались монетки — римляне щедры к философам, хотя зачастую ничего не понимают в проповедях многочисленных школ. Поначалу Элий игнорировал подаяние. Но потом вспомнил, что у него нет денег, и стал подбирать милостыню. Он находил свое положение забавным. Когда он остановился возле фонтана напиться и какой-то толстяк, отдыхавший в тени фигового дерева, поинтересовался, к какой школе принадлежит странствующий философ, Элий отвечал без колебаний, что к школе стоиков.

— Нет, это не по мне, — отвечал толстяк, ухмыляясь. — Я предпочитаю Эпикура. Съел, выпил, бабенку трахнул, все при мне. Страданий надо избегать, а не сносить их, как учат твои выжившие из ума старцы. Ну что ответишь?

Элий улыбнулся:

— «Пойми же наконец, что в себе самом ты имеешь более совершенное и божественное, нежели то, что вызывает страсть, или вообще, что влечет тебя»[45].

Толстяк несколько минут сидел насупив брови, пытаясь уяснить смысл сказанного. Потом неожиданно предложил:

— Может, тебя подвести?

Но Элий отрицательно покачал головой и двинулся дальше.

Элий рассчитывал пешком добраться до Рима. Задача эта лишь на первый взгляд казалась невыполнимой. Бредущий по обочине путник менее заметен и менее уязвим. Прежний Элий не мог пуститься в дорогу как простой бродяга. Нынешний шел и не уставал. Он изменился, стал другим, внешне и внутренне тоже. Связь между ним и его гением нарушилась еще больше. Гений не поспевал за человеком. Он искал сенатора в тоге с пурпурной каймой и не обращал внимания на бродягу в старой шляпе. Нищий и бродяга мог победить. Сенатор — только проиграть. Элий не пытался останавливать проезжающие мимо машины. Скорость авто давала лишь иллюзию выигрыша, к тому же Элий мог подвергнуть добряка смертельной опасности.

Только сейчас, бредя вдоль дороги, он заметил, что на ветровых стеклах грузовиков появились вновь, как в пору его детства, портреты Калигулы. Он никогда не мог понять, чем сумасшедший тиран привлекает людские сердца. Но, видимо, всегда находятся люди, кого фраза: «Пусть ненавидят, лишь бы боялись», приводит в восторг. Элий почему-то не замечал этих портретов, разъезжая в пурпурном авто сенатора.

Шагая по тропинке, беглец непременно касался рукой каждого милевого столба, каждой гермы, каждой гробницы и читал имена усопших, если надписи можно было разобрать. И вдруг почувствовал, что он счастлив.