Таверна эта среди прочих выделялась тем, что бывала открыта до утра, и здесь всегда подавалось фалернское вино. Когда Вер вошел, в маленьком помещении было полно народу. В сизой пелене табачного дыма растекались желтки немногочисленных светильников. Все места были заняты. Но здоровенный возничий в красной кожаной куртке столкнул какого-то молокососа с табуретки и любезно пригласил Вера занять место рядом с собой.

— Да здравствует Юний Вер! — рявкнули посетители, почти так же дружно, как и зрители в Колизее.

Хозяин, тучный, как бочка, давно изучивший пристрастия знаменитого гладиатора, тут же наполнил серебряную чашу неразбавленным фалернским вином. Вер нe торопясь пригубил, смакуя знаменитый напиток.

— Много клейм спихнул? — поинтересовался возничий, залпом осушая кубок.

— Восемьдесят девять…

Среди посетителей прошел восторженный гул: клейма на второй день игр покупают неохотно — распорядители стараются свести в этот день на арене самых сильных противников. Угадать, кто победит, почти невозможно. Все ждали последнего дня, когда предугадать пары гладиаторов проще и когда сильные дерутся с самыми слабыми.

— «Гладиаторский вестник» утверждает, что желания, которые ты исполняешь, не сбываются, — заявил широкоплечий боксер с перебитым носом и тряхнул в воздухе обрывком бумаги. — Поэтому ты так часто побеждаешь.

Вер смерил взглядом здоровяка и не ответил. Не счел нужным. Вместо него в разговор вмешался возничий.

— Какой идиот читает «Гладиаторский вестник»?

Читай «Акту диурну», приятель. Пизон не успел ее купить.

Все захохотали.

— Вер, почему бы тебе не перекупить эту сучку вилду? Чтобы она вместо паскудных писала о тебе хвалебные статьи, — предложил возничий.

— Зачем? — спросил Вер. — Прежде она поносила Элия, теперь занялась мною. Пизон платит — она пишет. Пусть пишет.

— Ты победишь завтра, Вер, непременно победишь! — слащаво и заискивающе проговорила крашеная в ярко-рыжий цвет красотка. Обольстительное тире, которое прочертили ее пышные груди в окаеме глубокого выреза, обещало немало сладостных минут Скоро я насобираю пять тысчонок и куплю у тебя клеймо.

— Клеопатра, душка, — загоготал возничий. — Ты скорее родишь, нежели наскребешь столько!

— Соберу, — упрямо повторила Клеопатра. — К следующим играм. Я в долг возьму. У меня и так долгов десять тысяч. Или двенадцать? А, неважно. Все равно я их никогда не отдам.

— Вер, возьмешься исполнить желание шлюхи? — поинтересовался круглолицый упитанный молодой человек в пестрой тунике, в каких любят щеголять репортеры.

Вер пожал плечами:

— Почему бы и нет. Если она заплатит, я исполню.

— А желание разбойника? Убийцы? — не унимался толстяк и в предвкушении интересного спора вытащил из нагрудного кармана блокнотик.

«Завтра нацарапает статейку на последней странице „Девочек Субуры“, — подумал Вер. — Что-нибудь омерзительное, ни капли не похожее на мои слова».

Порой Вер замечал, что некоторые люди начинали ненавидеть его с первого взгляда. В чем причина подобной антипатии, гладиатор понять не мог.

— Убийц и разбойников цензоры вносят в гладиаторские книги, — напомнил Вер. — Их желания не исполняются.

— Я бы внес туда и шлюх, — заявил толстяк.

— Что?! — взревела Клеопатра. — Да я тебе…— Она заехала толстяку в нос, да так, что тот кубарем слетел с табуретки. — Бей его! — вопила Клеопатра.