– Вы… подозреваете меня?! – осознал он наконец. – Но это безумие! За что мне убивать Оленева?!

– Его, положим, не за что. А вот избавиться от Саранского – мотив крепкий, – проговорил Сидор, внимательно наблюдая за поведением и лицом Верхова.

– Вы шутите, верно? Какой же?

Почудилось, или и правда в его глазах мелькнул страх, некий призрачный отблеск осознания безвыходности и безнадёжности? Или Сидору слишком хотелось это увидеть, а учитель просто осознал тяжесть обвинения и боялся не разоблачения, а уверенности полицейского исправника в его вине?

– Ревность. Он ведь оказывал знаки внимания вашей жене, разве нет?

Верхов мгновение смотрел на Сидора, некрасиво, странно вытаращившись, словно его только что обвинили в пособничестве инопланетчикам в захвате мира, а после – с тем же чувством в голос расхохотался. Вот только было в этом смехе нечто откровенно гиенистое, истерическое, с подскуливанием, какое начинается порой от недостатка воздуха и невозможности остановиться.

Сидор смотрел на него столь же спокойно и задумчиво, понятые – двое немолодых служащих городской управы – тревожно перешёптывались, поглядывая с опасением. Антонина, ожидавшая в дверях складской каморки, напряжённо хмурилась. Кажется, она хотела что-то сказать, но не решалась при посторонних.

– И тем не менее убедительно прошу вас сейчас без глупостей, бежать всё одно некуда.

– Это нелепо! – сквозь смех всхлипнул Верхов. – Ревновать Веру? Да никуда она не уйдёт!

– Отчего же? – спросил Сидор с ощутимой прохладцей: очень ему не понравилось пренебрежение, прозвучавшее в голосе Эдуарда Олеговича. – Она привлекательная женщина, отнюдь не старая, а Саранский – человек упрямый.

– Никуда она не денется, я вас уверяю! Она… – всё ещё некрасиво подхихикивая, продолжил настаивать учитель, но запнулся, немного смешался и перешёл на уже более сдержанный тон: – Даю слово, что повода ревновать жену у меня не было никакого, это последнее, что могло бы прийти мне в голову!

– Следствие определит, – ровно ответил Березин.

Этот человек и прежде не будил в нём симпатии, а после столь демонстративно и грубо выказанного пренебрежения к собственной супруге вызывал неприязнь. Вот только личное отношение не основание для подозрений, которые, напротив, ещё ослабли и потеряли убедительность.

Как бы ни обстояло всё на самом деле, а в этой самоуверенности Верхов был искренен и крепко верил в привязанность к нему жены. Отчего – вопрос интересный, но к расследованию не имеющий касательства, зато подобное отношение на корню рубило крепкий, на первый взгляд, мотив и давало повод ещё сильнее заинтересоваться личностью Веры Верховой, допросить которую Сидор намеревался после окончания обыска.

Времени всё это заняло изрядно: уж больно кропотливая работа. Снять отпечатки у Верхова, до сих пор, кажется, не верящего в шаткость собственного положения, – это мелочи, тем более что и отпечатанные пустые дактилокарты имелись, и типографская краска с валиком, чтобы «откатать», да и закопчённым на свече стеклом воспользоваться в крайнем случае – невелика сложность.

А вот в кладовой пришлось повозиться. Выбрать подходящую поверхность, присыпать тонким угольным порошком, обмахнуть легчайшей беличьей кистью лишнее, приложить подготовленную клейкую полоску, благо их запасено в достаточном количестве – получать положено, а тратить не приходится.