Предметы местного быта – в огромном изобилии. Тут и отдельные амулеты разного назначения, и несколько связок духов-охранителей: семейные – тайн’ыквыт, какие вешают в яранге, к’аакэн этынвыт – защитники оленей, и ещё множество тех, которые Сидор не мог назвать, не обладая достаточными знаниями. Бубны – ярар – нескольких разных видов, Березин не помнил всех их названий. Каменный жирник, ээк, старинный родственник керосиновых горелок, который заправляли ворванью – топлёным жиром, и использовали для обогрева и приготовления пищи. Скребки и иглы, арканы, рыболовные и охотничьи снасти. Любовно расправленная и приколотая к ковру на стене кухлянка, ычвыт, верхняя одежда – богато украшенная, расшитая, с множеством прикреплённых к ней амулетов, и под ней – нарядные торбаса – кэлиплекыт, высокая зимняя обувь, а вокруг – множество иных предметов одежды. Вёсла и фрагменты байдар, части нарт и упряжи, резные поделки из моржовой кости и выделанные шкуры оленей и морских животных, рисунки в тонких рамках… А ещё минералы и чучела, коллекция насекомых и резные деревянные фигурки, сделанные самим хозяином дома, изображавшие то, что в гостиную просто не поместилось бы.

Иннокентий Петрович мечтал открыть музей здесь, в Ново-Мариинске, и завещал для этих целей собственную квартиру. Сидор не посмел отказать, когда получил предложение стать душеприказчиком в той части последней воли, которая касалась Чукотки: это было меньшее, чем он мог отплатить за доброту.

Конечно, принять Сидора абы как Ухонцев не мог, поэтому некоторое время потратил на то, чтобы накрыть к чаю. Гость не предлагал помощи, поскольку прекрасно знал, какой ответ на это получит. Хозяин не только не примет, но ещё разворчится и, чего доброго, всерьёз обидится: дескать, считают его совсем беспомощным.

Приступить к разговору удалось только тогда, когда Сидор получил изящную чашку костяного фарфора, из которой исходил потрясающий чайный аромат: это была слабость неприхотливого в остальном Иннокентия Петровича, чай ему доставляли только китайский и лучших сортов. От подобной посуды Березин давно отвык, в последнее время только в гостях её и встречал, поэтому прозрачную чашечку держал со всей возможной осторожностью и уважением. В его заскорузлой потемневшей лапе с грубо подрезанными ногтями великолепный фарфор смотрелся чужеродно, возникало желание немедленно отпустить чашку на волю и боле не осквернять прикосновениями.

– Ну, расскажи старику, с чем пожаловал. Неужто в смерти Оленева что-то нечисто?

– В ней самой, – не стал отрицать Сидор и вкратце рассказал, что уже удалось узнать.

– Что, вправду – ботулизм? – Рассказ произвёл на Ухонцева впечатление. – Удивительное дело! Не тем удивительное, что от него тут прежде люди не помирали, а что вот так использовали. Ладно по маковке камнем тюкнуть или горло порезать, на то здесь мастаки найдутся в изрядном количестве, но вот так…

– Давно помирали? – уцепился Сидор. – Бересклет ищет в бумагах Лаврентьева упоминания. Где-то же убийца должен был отыскать этих несчастных бактерий! Насколько я понял из объяснений Антонины Фёдоровны, это хоть и нередкое явление, но и отловить их не так-то просто, знания нужны.

– Вроде аккурат перед твоим приездом был случай, но, думается мне, что некому было дрянь эту столько лет хранить, чтобы Оленеву подать в урочный час, – заметил Ухонцев рассеянно. – Но запомнить мог тогда. Покойный Лаврентьев, светлая ему память, после очень старательно и наглядно запугивал местное население тем, что нельзя кушать вздутые консервы, и ещё чем-то в том же духе.

Сидор задумчиво кивнул, это и впрямь походило на правду. Может, переусердствовал врач с запугиванием, вот и запомнилось, что бактерии пострашнее любого мышьяка будут? Он, наверное, не говорил, что люди с таким отравлением и выжить могут, статистику не прикреплял.