Сидор остановился перед дверью, обернулся.

– А ты думал, я тебя уговаривать стану врача пустить? – Он вскинул брови. – Коли человек – гниль и трус, готовый жену с пятью детьми вдовой оставить только потому, что ему баба не нравится в роли врача, я зачем его уговаривать буду?

– Да я… Да мне… – Хозяин смешался и вместо потока ругани забормотал, смущённый, и Березин задержался: его явно ждали соображения поинтереснее, нежели обычное чванство и предрассудки. – Девка ж молодая, а тут я с телесами своими… Ожог вполбрюха, срам на груди наколот, да и хворь такая, что мужику не признаешься!

Под конец его речи Березин не скрывал усмешки. Он наконец припомнил фамилию этого человека: Луховицкий из ссыльных был. Прежде шулерством промышлял, но остепенился да и прижился тут, когда срок отмотал. Но это случилось задолго до назначения Сидора, при его предшественнике, имя попадалось в бумагах.

– Давай жену позову. С ней спокойнее будет?

– Да что я, за женскую юбку держаться буду! – обиженно насупился мужик.

– Тогда только свою помощь предложить могу. – Исправник со смешком развёл руками.

– Зови уж докторшу, – тяжело вздохнул Луховицкий, и Сидор вышел, улыбаясь в усы.

А когда от двери с той стороны отпрянули смущённые женщины, беззастенчиво подслушивавшие, не сдержал весёлого смешка: любопытство Антонины чем дальше, тем больше его забавляло.

Бересклет пришлось задержаться в доме. Никакого ботулизма у смущённого пациента не обнаружилось, и даже дизентерии не было, а нашлось обыкновенное, хотя и острое, пищевое отравление, которое и без участия врача, естественным путём, шло к окончанию. Луховицкий оказался весьма крепким и здоровым человеком, так что напрасно он звал священника.

Конечно, утверждать подобное с ходу, без осмотра, Антонина не стала. Всё проверила, ощупала живот, и впрямь обезображенный старым шрамом. Мужчина поглядывал на неё исподлобья, угрюмо, но когда девушка и бровью не повела при виде уродства, немного расслабился. Тем более «наколотый на груди срам» никто смотреть не стал, рубашку не пришлось задирать выше рёбер, хотя Антонину и мучило любопытство.

Бересклет заверила пациента, что всё будет хорошо, успокоила измученную переживаниями жену, подробно расписала диету и выдала нужные порошки, с облегчением припомнив, что включила их в список, переданный Березину, и со следующим пароходом можно было ждать пополнения запасов.

Сидор тем временем навестил помянутого домработницей Будина – коренастого пузатого старика с пышными баками, который любил поговорить, но так щедро пересыпал слова бойким матерком, что оставалось порадоваться задержке Антонины у пациента. Её вряд ли подобное всерьёз смутило бы или задело, она явно была куда крепче, чем казалась, но всё равно – нечего такое выслушивать молодой девушке. Тем более при ней Сидор бы не стерпел и постарался призвать свидетеля к порядку, а там бог знает, насколько всё это растянулось бы и чем закончилось.

Будин проявил похвальную осведомлённость относительно жизни Оленева и уверенно заявил, что в гостях у покойного четвёртым был учитель Верхов. А про конфликт их – то всё бабские бредни, и если кто из них что дурное про другого имел в мыслях, то там – в мыслях – и оставлял. В подтверждение своих слов Будин рассказал несколько баек, в которых непременно фигурировал муж-рогоносец и кровавый финал. Как это всё относилось к обсуждаемой истории, Сидор не вполне понял и насилу избавился от общества словоохотливого отставного моряка.

Школа занимала, наверное, самое большое в городе каменное здание. Она была детищем и гордостью прошлого градоначальника, ушедшего на покой больше десяти лет назад, но успевшего оставить Ново-Мариинску щедрый дар.