– Что с отцом? – поднялась с места Антонина.

– Блевал! Горячий ещё… – Посыльный поскрёб затылок, но больше ничего припомнить не сумел. – Бредит! Али просто дурит… Три дня ужо.

– Как отца зовут? Фамилия? – вставил Сидор.

– Луховицкие мы, Артём Васильич батька, – сообщил малец и вновь шмыгнул носом. Он не плакал, но явно был очень взбудоражен и напуган, а нарыдаться раньше успел – нос выглядел распухшим.

– Пойдёмте, это один из приятелей Оленева, – предупредил Антонину начальник. – Вдруг он тогда был?

– Да, разумеется, идёмте!

– Спасибо за рассказ, Елена Антиповна. Я постараюсь со всем разобраться.

– Бог в помощь, господин исправник! – без особой охоты отозвалась та и с явным облегчением выпроводила всех пришельцев за дверь.

Жил пострадавший совсем недалеко, и по дороге Бересклет спешно перебирала в голове все способы, какими можно было помочь при ботулизме, и другие болезни, симптомы которых были схожи с перечисленными мальчишкой, и начинала помалу паниковать, потому что таких имелось великое множество.

На месте пришлось буквально пробиваться к отцу семейства: тот кричал, матерился, требовал убрать «бабу и ведьму» и дать ему помереть спокойно. В первый раз в заглянувшую Антонину из комнаты полетела кружка, на второй она сунуться не отважилась, разговаривала через дверь, пытаясь убедить недужного, слишком уж бойкого для такой тяжёлой болезни. Ушла бы давно, не выслушивая всё то, что мужик имел нужным сказать, но её остановили больные заплаканные глаза жены, в которых стояли мольба и отчаяние.

Несколько минут продолжались однообразные бессмысленные переговоры, а потом всё это надоело Сидору. Он молча взял Антонину за плечи, отодвинул её в сторону и без стука распахнул дверь. В него тоже полетела какая-то плошка, но её Березин поймал на лету, шагнул в комнату и закрылся.

Антонина переглянулась с хозяйкой, и обе встревоженно прильнули к двери.

В небольшой комнатушке пахло противно – по́том, испражнениями и тем непередаваемым кислым духом, какой сопровождает многие болезни. Судя по всему, в ней прежде жили девушки, дочери хозяина, но им пришлось потесниться, чтобы устроить больного отца в одиночестве: разумная предосторожность на случай, если хворь окажется заразной.

– Уйди, исправник! – пробурчал лежавший в постели бледный мужчина средних лет, и без того худощавый и жилистый, а недуг сделал его ещё более тощим. Сидор врачом не был, но характерных признаков, которые перечисляла Антонина, не нашёл. – Дай помереть спокойно!

– Ты был третьего дня у Оленева? – деловито спросил Березин, устраиваясь на краю сундука, стоящего в изголовье кровати.

– Это ты к чему? – опешил Артём Васильевич Луховицкий. Он попытался подняться, но все силы, видать, ушли на два броска посудой, удалось только сдвинуться по подушке и запрокинуть голову.

– К тому, что я тут как полицейский чин. Так что?

– Не был я там, на рыбалку ходили в лиман, позавчера только вернулся.

– А кто был?

– Того не знаю. Я вообще не знал, что у Оленева кто-то собирался…

– Ясно, – кивнул тот и поднялся с места.

– А ты только за этим и приходил, что ли? – не утерпел Луховицкий.

Сидор остановился перед дверью, обернулся.

– А ты думал, я тебя уговаривать стану врача пустить? – Он вскинул брови. – Коли человек – гниль и трус, готовый жену с пятью детьми вдовой оставить только потому, что ему баба не нравится в роли врача, я зачем его уговаривать буду?

– Да я… Да мне… – Хозяин смешался и вместо потока ругани забормотал, смущённый, и Березин задержался: его явно ждали соображения поинтереснее, нежели обычное чванство и предрассудки.