Фельдшер производил впечатление человека ленивого и не блистающего особенным умом, но всё же не дурак, знать о ботулизме мог, да и училище он как-то окончил, не вылетел посреди учёбы. Вот только то обстоятельство, что он неприятный и гниловатый человек, не делало его убийцей.

В городе жило несколько травниц, женщин чаще всего малограмотных и вовсе не подозревающих о существовании каких-то там бактерий. Был вечно сонный аптекарь, который больше торговал табаком, чем лекарствами, но при надобности что-то смешивал. Несколько химиков работали при прииске, а больше на заводе.

Главное, все они не имели связи с Оленевым и мотива, да и с остальными его гостями как будто не пересекались. Разве что фельдшера стоило проверить внимательнее, но от безысходности, а не из оправданных подозрений. Так можно было и сговор начать искать – один отраву приготовил, другой отнёс, и всё ради мотива третьего, – но это пока казалось столь же фантастичным, как версия сумасшедшего злобного отравителя.

Ещё можно было внимательнее изучить прибывших с большой земли пассажиров и ссыльных, среди них всякая братия попадалась. Березин, раз уж всё равно шёл мимо, решил заглянуть к начальнику порта в сараюшку, носившую громкое имя «управление», и там очень быстро разжился списком пассажиров «Северного». Не считая простых шахтёров, приехавших на год на заработки, было двое этнографов – те самые, которые помогли Антонине добраться до его дома и уже давно ушли в экспедицию, прихватив с собой проводника-охотника. Ещё два механика на смену, инженер и изучающий чукотский язык лингвист.

Сидор мысленно вычеркнул этот вариант, постоял, огляделся по сторонам – и решительно двинулся к Ухонцеву. Стоило бы поговорить со стариком раньше, всё-таки он с покойным сосед и вроде бы знался, но не до того было. А сейчас, глядишь, он к какой путной мысли подтолкнёт, всё же человек большого опыта и ума…

Слухи, ходившие об Иннокентии Петровиче, на удивление содержали очень много правды. Действительно из дворян, притом именно граф, Ухонцев владел несколькими крупными заводами, а также огромными животноводческими хозяйствами. Он был из прогрессивных, из гуманистов, охотно принимал достижения науки и техники и повсеместно внедрял на своей малой родине, но – раньше. С возрастом от управления отошёл, оставил всё на детей и удалился на край Земли тешить душу любительскими исследованиями природы и людей. Он больше собирал материал для разных настоящих учёных, чем изучал сам, но это доставляло старику подлинное удовольствие.

Своё прошлое и богатства Иннокентий Петрович не афишировал, и Сидор уважал это желание. Сам он знал подробности жизни Ухонцева по одной простой причине: знакомство их состоялось очень давно, ещё в Петрограде. Старик хорошо знал семью Березиных, когда-то был дружен с покойным Кузьмой Ивановичем, и во многом благодаря ему и его письмам Сидор выбрал для жизни именно это место.

– А, Сидорка! – протянул Ухонцев, обнаружив на пороге своей квартиры гостя. Прекрасно знал, как не любит господин полицейский исправник все фамильярные и краткие формы собственного имени, и потому дразнил его с особенным удовольствием. – Совсем забыл старика! Ну и то верно, с такой девицей рядом – немудрено.

– Она не девица, – хмыкнул в ответ Березин, но закончить хозяин не дал:

– Уже? Экие вы, молодые, резвые! – восхищённо присвистнул он и рассмеялся.

Сидор только насмешливо качнул головой и прошёл вслед за стариком в гостиную.

Та гостиная была примечательна обилием решительно всего. Здесь можно было провести несколько дней, просто рассматривая каждый из любовно собранных экспонатов богатой коллекции. Сидор знал это не понаслышке: несколько лет назад он с помощью этого великолепного собрания, которое сделало бы честь столичному этнографическому музею, начинал учить язык.