Зверев понял и вышел из зала. Он спустился по темноватой, очень узкой прохладной лестнице и оказался на улице. Солнце било в глаза, но на западе, над Финским заливом, было черно, сверкали молнии. Гроза приближалась. Зверев перешел улицу, встал на остановке и надел темные очки. Оставалось ждать.

Анастасия Тихорецкая появилась в дверях суда только минут через пятнадцать. Господи, что за женщина, подумал Зверев. Анастасия была в светлом сарафане и босоножках на высоком каблуке. На загорелой коже горела нитка красных кораллов. В ушах такие же сережки.

Анастасия Михайловна остановилась на пороге и посмотрела на небо. Затем обвела взглядом улицу и улыбнулась каким то своим мыслям. В этой женщине был шарм, порода… Все было в этой женщине! В чужой женщине, в недоступной… Сашка вдруг ощутил укол ревности.

Тихорецкая повесила на плечо сумочку на длинном ремне и пошла по солнечной стороне улицы. Зверев двинулся по теневой, отставая на двадцать тридцать метров. Анастасия шла, не оглядываясь, и Звереву уже начало казаться, что он ошибся и понял судью неправильно. И его поведение глупо, а ревность к чужой жене – вообще мальчишество… За спиной оглушительно ударило, по улице пронесся пылевой вихрь, надул колоколом, поднимая, подол сарафана Анастасии Михайловны Тихорецкой – судьи, без пяти минут генеральши… Чужой жены. У опера Зверева заныло сердце. Как глупо, подумал он, как все по мальчишески глупо.

Тихорецкая толкнула дверь с надписью Кафе и шагнула внутрь. Тень тучи накрыла улицу, на пыльный асфальт упали первые капли. Анастасия уже скрылась в кафе, а над улицей все еще звучал стук ее каблуков. Колоколом надувался, сарафан, качалась коралловая сережка в мочке нежного ушка.

Опер, на счету которого было почти триста задержаний, в нерешительности стоял около двери кафе и ощущал себя школьником, влюбившимся в классную руководительницу. Еще не поздно было пройти мимо… И уже было ощущение, что поздно. Он стоял около двери, и капли дождя падали на него, падали, падали…

…Анастасия сидела за угловым столиком почти пустого кафе. Зверев не сразу увидел ее в полумраке. Он снял очки – стало светлее. Он посмотрел в дальний угол и встретил ироничный и в то же время как бы отсутствующий взгляд серых глаз. На улице сверкнуло, ярко вспыхнула коралловая нить на золотистой коже. Опер пошел на эту вспышку. Колотилось сердце, по щеке стекала дождевая капля.

– Не будете возражать, если я присяду? – спросил Зверев.

Губы кораллового цвета шевельнулись. Возможно, это было: да. Но на улице прокатился гром, и слов Сашка, разумеется, не услышал. Тонко запели хрустальные бокалы на стойке… Возможно, Анастасия сказала: да… Он сел на скрипнувший стул. Кораллы потухли, приблизились Настины глаза.

– Загадочное стало понятно, сомнения рассеялись, неясное и сбивчивое разъяснилось, лучи света проникли во тьму и осветили самые мрачные закоулки человеческой совести, самые печальные факты человеческого падения, – сказала вдруг непонятную фразу судья Анастасия Тихорецкая.

– Я не понял, – сказал он.

– Это цитата, – ответила она, улыбнувшись.

– Цитата?

– Да, Александр Андреич, цитата. Из речи Николая Валериановича Муравьева. Он был обвинителем по делу о «Клубе червонных валетов».

– Извините, но я не слышал…

– Не страшно, это было больше ста лет назад… Так о чем вы хотели со мной поговорить?

Дождь грохотал по жестяному козырьку над входом в кафе. Было сумрачно, сплошная стена дождя стояла за окном. К столику подошла официантка и спасла растерявшегося Зверева – он совершенно не знал, о чем же хотел поговорить с народной судьей Тихорецкой.

– Что будем заказывать? Сашка посмотрел на Анастасию.

– Я хотела мороженого, – произнесли коралловые губы.