– Я хотела мороженого, – произнесли коралловые губы. Вспыхнули бра на стенах зала.

– Может быть, – шампанского? – спросил Зверев, ужасаясь собственной банальности, двусмысленности и пошлости ситуации. Бра светили желтым.

– Может быть, – шевельнулись кораллы. Официантка чиркнула в блокнотике.

– И коньяка, – поставил точку Зверев. Желтый свет, направленный в потолок, стекал по стенам, отбрасывал глубокие тени… как в ТОМ подвале. Губы официантки что то шептали. Когда она отошла, шаркая по кафелю разношенными туфлями, Анастасия повторила:

– О чем же вы хотели со мной поговорить, Александр?

Непрозвучавшее отчество как будто что то изменило. Как будто…

– Я хотел рассказать, как было с этим азербайджанцем.

– Я и так знаю.

– Анастасия Михайловна, выслушайте меня, пожалуйста.

– Я слушаю вас.

– Если бы дело касалось только меня, то я не стал бы просить. Но кроме меня могут пострадать еще двое молодых офицеров. А ошибку то допустил именно я.

– Ошибку? – с деланным удивлением спросила Тихорецкая. – Закон называет это преступлением, товарищ капитан. Вы этого не знали?

– Знал, Анастасия Михайловна.

– И что же вы хотите от меня?

– Я хочу поцеловать тебя. Раздеть. Я хочу трахнуть тебя, Настя, – мог бы сказать Зверев. Он этого не сказал. Он сказал:

– Можно ли что нибудь сделать, чтобы Кудряшов и Осипов не пострадали?

Тихорецкая расстегнула сумочку и вынула пачку «Мальборо». Зверев вытащил из кармана рубашки спички. Чиркнул. Анастасия неторопливо разминала сигарету. К огоньку она наклонилась только тогда, когда спичка уже почти догорела и обжигала пальцы Зверева.

– А ваша судьба, Александр, вас не волнует? – спросила Тихорецкая, выпуская облачко дыма. Серые глаза смотрели с прищуром.

– Волнует… но за ошибки нужно платить.

– Да, за ошибки платить, разумеется, нужно…

Подошла официантка, принесла заказ.

– За что же мы будем пить, капитан? – спросила Тихорецкая с улыбкой.

– За то, чтобы кончился ливень, – с улыбкой же ответил Зверев.

– Нет, Александр, пусть идет ливень… Я предлагаю выпить за нас.

В серых глазах пряталась усмешка… и еще что то. Что же ты оробел, опер? С глубоким вздохом встретились бокалы, метнулись пузырьки газа, коралловые губы оставили след на ободке. А ливень за окном принял характер стихийного бедствия… И взгляд серых глаз чужой жены принял характер бедствия. Зверев тонул, захлебывался, задыхался.

…Остро пахло листвой, асфальт был покрыт лужами, садилось солнце. Засоренные водостоки не справлялись, и местами проезжая часть оказалась залита вровень с тротуаром. Звенели на Лиговке трамваи.

– Я могу проводить вас домой, Анастасия Михайловна?

– Настя, – ответила Тихорецкая. – Я думаю, Саша, вы просто обязаны это сделать.

Тихорецкие жили совсем недалеко – в десяти минутах ходьбы.

– Вот мой дом, – сказала она, поглядывая на Сашку сбоку.

– Жаль, что мы так быстро дошли, – ответил Зверев. Всю дорогу он травил ментовские байки. А в голове крутились другие мысли. Греховные мысли. Но вот уже и подъезд… и ничего нет, и быть не может… и нужно прощаться. С чужой женой, без пяти минут генеральшей.

– Ну? – сказала Настя.

– Я… э э… благодарю вас за…

– Бог мой, Зверев! – воскликнула она. – Ты опер или нет?

– А… я…

– Если сам не знаешь слова, диктую: Настя, пригласи на чашку чаю.

Заколотилось сердце.