– Волка ноги кормят, – с усмешкой ответил Зверев. – А ты чего хотел то?

– Поблагодарить. Ты мне ТОГДА очень сильно…

– Не надо, – перебил Сашка. – Не надо. За ЭТО не благодари.

Музыка смолкла. Молоденькая проститутка у стойки бара закинула ногу на ногу, в наступившей тишине был слышен даже шорох колготок. Зверев и Мальцев перекинулись еще парой фраз. Ненужных, в сущности, незначительных и затертых. То, что их объединяло, делало большинство слов совершенно неуместными.

– И все равно, – сказал Лысый напоследок, – я твой должник. Если будут проблемы…

– Спасибо, – ответил Сашка. – Я свои проблемы сам решаю.

Пожали друг другу руки и разошлись. В эту ночь у опера было еще полно работы. До самого утра – допросы, обыски, выемки.

Следующая встреча носила характер до известной степени комичный. Летом, в середине июля, Зверев и молодой опер Игорь Кудряшов возвращались с Некрасовского рынка. Планировалось там одно задержание, но сорвалось – сбытчик наркотиков что то почувствовал, ушел. Сашка и Игорь впустую потратили половину выходного, устали от духоты. Были оба довольно раздражены. Кудряшов сидел за рулем старенького оперативного «Москвича». Движок машины страдал астмой, в салоне было невыносимо жарко, а опера даже не могли снять пиджаков – на операцию выезжали с оружием.

На углу Невского и заставленной с обеих сторон машинами улицы Восстания наискосок стояла новенькая девятка. Возле нее, оживленно жестикулируя, разговаривали четверо кавказцев. Объехать их было невозможно. Кудряшов посигналил. На звук клаксона кавказцы только оглянулись – замызганный «Москвич» с двумя лохами не представлял для них никакого интереса. Игорь просигналил вторично. На этот раз на него даже не посмотрели. Зверев аккуратно затушил сигарету и вышел из машины. Он пытался подавить в себе раздражение. Рубашка на спине прилипала к телу. Ремни оперативной сбруи с пистолетом давили плечи.

Он подошел к четверке южан, но на него все также никто не обращал внимания.

– А ну, быстро убрали машину, – сказал Зверев.

– Пошел на хуй, – ответил, не оборачиваясь, один. Их было четверо, они были крутыми и явно ощущали себя хозяева положения. И хозяевами жизни вообще… На Сашку даже не посмотрели. Било в глаза солнце, тек по спине пот. Рядом, не обращая на него внимания, обсуждали свои барыжные дела четверо кавказцев. Зверев не был националистом, он – напротив – служил в интернациональном коллективе. Там были хохол, еврей, татарин, дагестанец. Опера ценили друг друга за профессиональное мастерство, за дерзость. Галкин назвал дагестанца Кагаева лицом кавказской национальности, а веселый, азартный, отчаянный Ильяс называл Семена лицом еврейской национальности. Они шутили беззлобно… Кому как не менту знать, что у преступника национальности нет?

– Быстро разбежались, чурки, – зло сказал Сашка. Наверно, это было неправильно и сознательно обострять ситуацию не стоило. Но, тем не менее, слово было сказано. Вот теперь к нему обернулись. Черные глаза недобро блеснули. Оборзевшего гопника следовало проучить… Зверева взяли в круг. Под мышкой у Сашки висел заряженный ПМ с патроном в патроннике. Рядом находился вооруженный напарник. А в нагрудном кармане рубахи лежало удостоверение – в определенных ситуациях оружие гораздо более действенное, чем пистолет.

…Его взяли в круг. Молчали, скалились… Но тут резко взвизгнули тормоза. Из внезапно остановившейся на Невском восьмерки выпрыгнули Лысый и второй – плотный, мускулистый и тоже постриженный наголо. Милицейские дубинки в руках. Один из кавказцев что то выкрикнул. Лысый с разбегу, наотмашь, ударил ближайшего дубинкой. Зверев даже растерялся. Кавказец с выпученными глазами упал на капот.