Философские мысли, приходящие в голову, быстро смывались под страхом от того, что она может прочесть на лице Серёжиной мамы.

Сначала Катя шла быстро, потом медленно, потом снова быстро. И почему никто не придумал какую-нибудь особую связь человека с человеком, наподобие переносного телефона? Хотя, тогда пришлось бы таскать за собой бухты с километровыми мотками провода.

На подходе к дому Медяновых ноги отяжелели, и Катя остановилась около группы работающих женщин. Они прочищали ливневую канализацию и никак не могли открыть люк. Одна из женщин, с рыхлыми водяными щеками, стояла на коленях и поддевала крышку ржавым ломиком. Две другие били по краю металлическими скребками. Тупые лезвия срывались и молотили по асфальту, издавая сухой хруст.

Катя поискала глазами окна квартиры Сергея. Она была на третьем этаже. Заклеенные полосками стёкла целы, маскировочная штора задёрнута.

– Девушка, вы кого-то ищете?

Катя сморгнула от неожиданности – так внезапно раздался за спиной певучий женский голос.

– Да, Медяновых, – сказала она машинально.

Женщина в пуховом платке перестала стучать скребком и посмотрела долгим заинтересованным взглядом.

– А Варвары Николаевны нет. Она на воскреснике в своём издательстве.

– У неё всё в порядке?

– В каком смысле? – Женщина прислонила скребок к фонарному столбу и засунула руки в карманы.

– Во всех. – Катя пожала плечами, поправляя сползающий ремень противогаза. – Хотела узнать – жива ли она, здорова. Война ведь.

– Она-то жива, а вот с сыном у неё беда. Вы ведь знаете Серёжу?

У Кати потемнело в глазах, и она едва устояла на ногах:

– Знаю.

Женщина сделала скорбное лицо:

– Весточку ей вчера принесли, что ранен он. Сейчас в госпитале.

Уходящая из-под ног земля остановила свой бег, но Кате понадобилось несколько секунд, чтобы прийти в себя.

– Не знаете, что с Серёжей?

– Чего не знаю, того не знаю. – Женщина развела руками и словоохотливо сообщила: – Письмо Варваре Николаевне принесла девушка в армейской форме. Такая крепенькая, розовощёкая. Сразу видно, что не наша, ленинградская, а с Большой земли.

– Спасибо.

Про девушку Катя слушала уже вполуха, потому что главным было то, что Сергей жив. Просто жив. Он есть на этом свете: дышит, думает, пишет маме письма, любит, пусть не её, а девушку с розовыми щеками.

Мысль о том, что ранения бывают смертельными, Катя не допускала и, как только почувствовала тревожную нотку, твёрдо приказала себе:

– Прекрати истерику, Ясина. Всё хорошо. Все живы, а остальное не твоё дело.

* * *

Письмо от Сергея Варваре Николаевне привезла Манюня. Как только прокатился слух, что Сергей ранен, Манюня попросила подругу помочь испечь пирог с подслащёнными макаронами и отправилась к девчонкам-телефонисткам. Те знали всё на свете.

На вкус пирог оказался отменным, поэтому к концу чаепития Манюня разузнала не только номер госпиталя, но и то, что рядовому Медянову проведена успешная операция, а сам он представлен к поощрению за поимку пленного «языка».

Следующим этапом стал рапорт на увольнительную, ну а упросить знакомых шофёров подвезти до нужного населённого пункта труда вообще не составляло. Манюню подвезли бы хоть на Луну, если бы туда была проложена дорога.

В полдень она легко соскочила с попутки у дверей госпиталя. На душе было тревожно, но радостно. Много раз в мечтах Манюня представляла, как вытаскивает Сергея с поля боя, а он обнимает её за шею и благодарит долгим жарким поцелуем, от которого темнеет в глазах. Потом, пережидая бомбёжку, они будут лежать в окопе под одной шинелью и шептать друг другу слова любви.