|
Тебе привезу саблю; хочешь саблю? - Хочу, - отвечал Фемистоклюс. - А тебе барабан; не правда ли, тебе барабан? - продолжал он, наклонившись к Алкиду. - Парапан, - отвечал шепотом и потупив голову Алкид. - Хорошо, а тебе привезу барабан. Такой славный барабан, этак все будет: туррр... ру... тра-та-та, та-та-та... Прощай, душенька! прощай! - Тут поцеловал он его в голову и обратился к Манилову и его супруге с небольшим смехом, с какие обыкновенно обращаются к родителям, давая им знать о невинности желаний их детей. - Право, останьтесь, Павел Иванович! - сказал Манилов, когда уже все вышли на крыльцо. - Посмотрите, какие тучи. - Это маленькие тучки, - отвечал Чичиков. - Да знаете ли вы дорогу к Собакевичу? - Об этом хочу спросить вас. - Позвольте, я сейчас расскажу вашему кучеру. - Тут Манилов с такою же любезностью рассказал дело кучеру и сказал ему даже один раз "вы". Кучер, услышав, что нужно пропустить два поворота и поворотить на третий, сказал: "Потрафим, ваше благородие", - и Чичиков уехал, сопровождаемый долго поклонами и маханьями платка приподымавшихся на цыпочках хозяев. Манилов долго стоял на крыльце, провожая глазами удалявшуюся бричку, и когда она уже совершенно стала не видна, он все еще стоял, куря трубку. Наконец вошел он в комнату, сел на стуле и предался размышлению, душевно радуясь, что доставил гостю своему небольшое удовольствие. Потом мысли его перенеслись незаметно к другим предметам и наконец занеслись бог знает куда. Он думал о благополучии дружеской жизни, о том, как бы хорошо было жить с другом на берегу какой-нибудь реки, потом чрез эту реку начал строиться у него мост, потом огромнейший дом с таким высоким бельведером, что можно оттуда видеть даже Москву и там пить вечером чай на открытом воздухе и рассуждать о каких-нибудь приятных предметах. Потом, что они вместе с Чичиковым приехали в какое-то общество в хороших каретах, где обворожают всех приятностию обращения, и что будто бы государь, узнавши о такой их дружбе, пожаловал их генералами, и далее, наконец, бог знает что такое, чего уже он и сам никак не мог разобрать. Странная просьба Чичикова прервала вдруг все его мечтания. Мысль о ней как-то особенно не варилась в его голове: как ни переворачивал он ее, но никак не мог изъяснить себе, и все время сидел он и курил трубку, что тянулось до самого ужина. ГЛАВА ТРЕТЬЯ А Чичиков в довольном расположении духа сидел в своей бричке, катившейся давно по столбовой дороге. Из предыдущей главы уже видно, в чем состоял главный предмет его вкуса и склонностей, а потому не диво, что он скоро погрузился весь в него и телом и душою. |
