— Зачем же не приходил? Что у него делал?

— Что делал? Думал, одолею, обману, запутаю в сеть, и вот сам…

Не кончил, тихо усмехнулся и спросил:

— А что, отец, хорошо ли, что Сэт убил Озириса?

— Что спрашиваешь? Сам знаешь: не хорошо для людей, слепых щенков. Озирис — жизнь, Сэт — смерть для них, а для нас, мудрых, не так. Мучимый мучает, закланный заколает, убитый убивает мир. Озирис — Аменти — вечный запад, солнце мертвых, конец мира: он над миром взойдет, и потухнет солнце живых; бог с сердцем небьющимся мир победит, и сердце мира биться перестанет. Благ, и благостью своею ловит мир, как птицу — птицелов. Говорит: «жизнь вечная», и вот, вечная смерть. От начала мира Сэт с Озирисом борются, но мир еще не знает, кто победит.

— Как похоже на него говоришь, отец! Один волосок отделяет тебя от него…

— Да, истину от лжи отделяет один волосок. Знаешь тайну? Был Озирис первый — будет второй, этот — только тень Того: этот сказал — Тот сделает.

— Что сделает?

— Погубит мир.

— А может быть, мир за Него погибнет и счастлив будет?

— И ты будешь счастлив?

— Может быть, и я.

— Так любишь Его?

— Люблю. Разве можно Его не любить? Он прекраснее всех сынов человеческих. Знал диавол, чем людей соблазнить. Люблю и тень Его, царя Ахенатона; люблю и ненавижу вместе. И он это знает — знает, что хочу его убить…

Птамоз молча снял с руки своей перстень и надел его на руку Мериры.

Царь Тутмоз Третий, прапрадед царя Ахенатона, подарил этот перстень великому жрецу Амона, Хатузенебу. Чашечка с ядом была в нем под огненно-желтым карбункулом — «Амоновым оком». Царь завещал, умирая, отравить этим ядом того из царей Египта, кто изменит Амону.

— Дух мой на тебе да будет, сын мой, и дух Сокровенного! — молвил Птамоз, положив руки на голову Мериры. — Отныне великий жрец Амона — ты, Мерира, сын Нехтанеба. Горе врагам твоим, Господи! Тьмою покрыто жилище их, вся же земля во свете твоем; меркнет солнце тебя ненавидящих, и восходит солнце любящих.

Замолчал, закрыл глаза и долго лежал, не двигаясь. Вдруг слабый трепет пробежал по телу его. Глубоко-глубоко вздохнул; грудь поднялась, опустилась и уже не подымалась. Но ничто не изменилось в лице.

Долго Мерира вглядывался в него, не мог понять, жив он или мертв. Взял руку — холодна; пощупал сердце — не бьется.

Кликнул жрецов и сказал:

— Великий ясновидец, Урма, пророк всех богов юга и севера, великий жрец Амона, Птамоз, вознесся к богам!

II

— Дело начато, надо кончать; нечего плакать над прокисшим молоком, как сказала одна умная девушка, сделав то, чего исправить нельзя, — проговорил вельможа Айя, и все рассмеялись.

— Скоро ли выйдет указ об истребленьи богов? — спросил Тута.

— Дней через десять, — ответил Пареннофер, хранитель царской печати.

— Поторопить бы, — возразил Тута. — Ведь с этого все и начнется…

— Как бы только не началось такое, что нам и голов не сносить, — пробормотал начальник царского дома, Ахмес.

— Чего же милость твоя бояться изволит? — опять спросил Тута.

— Мало ли чего. С богами шутки плохи…

— Ну, боги сами за себя постоят, а нам о своей шкуре подумать надо.