10

В больнице минуты растягиваются до уровня часов, часы так же плавно переходят в сутки, постоянная боль и неуверенность в завтрашнем дне способствуют лениво текущему времени.

Делать нечего, читать надоело, беседовать с соседями тошно, да и не о чем. Где, что и почему болит – лучше не вспоминать.

Однако нигде так не откровенничают, как в больничных палатах. Будто пытаются разговорами заглушить боль и тревогу за свое будущее. А она, эта вечная тревога, дает знать о себе и в большом и в малом. Обедаешь – не последний ли в жизни этот обед? Куришь – доведется ли еще разок побаловаться ароматным дымком?

В больнице люди, волей или неволей, всегда и во всем прислушиваются к своему организму. Не повысилось ли, не дай Бог, давление? Не подскочила ли температура? Ровно бьется сердце или – с перебоями?

Чуткий организм немедленно реагирует на излишнюю заботу. То внезапно заболит спина – почки разыгрались. То заколет в сердце. То становится трудно дышать. Не забыть сказать врачу о тревожных симптомах!

Короче говоря, лечение дома – одно, в больнице – совсем другое. Не зря мудрая моя мать ни за что не хотела ложиться в стационар и отца не пускала…

Меня спасало от мыслей о болезнях – настоящих и мнимых – стремление поскорей «раскрыть» сопалатников, выявить их внутреннее содержание, подстеречь момент, когда они невзначай раскроются.

Но постоянное напряжение приводило к головным болям. Приходилось выпрашивать у дежурных сестер анальгин. Расслабляться ни в коем случае нельзя – каждое произнесенное в палате слово, каждый взгляд могли иметь второй, третий смысл…

Фарид лечился от язв на ногах. Петро – от болей в спине. Серега – тоже от каких то болей.

Пока что операция грозила Алексею Федоровичу. У остальных, исключая меня и Фарида, она, если и состоится, то в далеком 6удущем.

Судя по немногословным указаниям лечащего врача. Фариду, по моему, хирургия вообще не угрожает. Язвы ножом не лечат.

Ходить парню трудно, но он делает вид, что все это чепуха, недостойная настоящего мужчины! Когда Гену вызывают на перевязки или в ординаторскую, или он захочет в туалет, Фарид внешне легко с неизменной улыбкой на пухлых розовых губах поднимает безногого, переносит на каталку и торжественно везет по коридорному «проспекту».

Еще и шутит при этом:

– Персональный дядька у тебя! Как у царевича королевича, да?

А в глазах, спрятанная за напускным весельем, колышется боль…

– Нельзя же ему поднимать тяжести? – однажды возмутился я, когда Фарид повез Гену в туалет. – Где сестры, санитарки?

Алексей Федорович по обыкновению презрительно плюнул мимо специально подставленной плевательницы.

– Наивен ты, батя, не по возрасту. Будто ощипанный петух, мечтающий закукарекать… Сколь платят санитаркам, ведомо?… То то и оно. Выносить утки и судна с дерьмом, возить калек идиотов туда сюда, высаживать, с унитаза снимать – кому хочется задарма?

Предположим, я наивен. Сам знаю – живу старыми обычаями, заполненными человеколюбием и презрением к деньгам… Но Гена – представитель нового поколения, культурный человек – он то должен понимать несуразность такого положения! Почему не протестует, не требует от администрации больницы предоставления инвалиду положенных по закону услуг?

Слава Богу, бухгалтер не слышит моего возмущения, не фыркает презрительно. У любого человека имеется самолюбие – у одного больше, у другого меньше. Наживать болезненные синяки на своём, не собираюсь.