– Давай-ка чуть придержим коней, Линор, – сказал Ланг. Отставил стакан, подошел к Линор и встал в одном метре от нее у окна. По одну сторону от них стоял телевизор; позади Ланга был путь к двери. – Тпру, ну же, – говорил Ланг. – Я знать не знаю о каких-то прабабушкиных планах. Все, что меня связывает с твоей семьей, – это, по сути, ты. – Он потряс головой. – Насколько я знаю, насчет тебя и меня никто ничего тайком не замышляет.

Линор глянула на пол, убрала один локон за ухо и скрестила руки. Ланг стоял между ней и дверью. Глаза Линор стали большими и горячими, гортань одеревенела. Линор посмотрела на Ланга, державшего большие пальцы в карманах брюк.

– Тогда почему у меня чувство, что меня под тебя подкладывает вся Вселенная? – спросила она спокойно. Подумала, что вот-вот расплачется.

Ланг глянул на нее.

– Эй, только, пожалуйста, не плачь, – сказал он.

– Когда я этого вообще не просила? – сказала Линор. – Когда ты мне даже не нравился? Я тебя не хотела. – Она глянула мимо Ланга на дверь и стала всхлипывать, чувствуя, как изгибаются над грудью плечи.

Тут случился Ланг, и ее лицо ткнулось в его рубашку, и в ее руке неведомо откуда взялась салфетка, и древесина в горле вроде как растрескалась и разлетелась во все стороны, так что стало больно.

Ланг издавал тихий ритмичный звук, касаясь ртом Линориных волос.

– Я тебя ненавидела, – сказала Линор в его рубашку, говоря с его грудью. – Ты тогда пришел, ты нас терроризировал, ты был пьяный, этот парень с глупой задницей, и Сью Шо было страшно.

– Все хорошо, – говорил Ланг тихо. – Все хорошо. Мы были всего лишь детьми. Всего лишь детьми. Вот и всё.

– И я говорю тебе, что я не хочу тебя, что я сошла с ума, что я имею на это право, и все вокруг только подмигивают, и подзуживают, и толкают, толкают, толкают. – Лангова рубашка стала мокрой. – Я была вся как в грязи. Никакого контроля.

Ланг чуть оттолкнул ее и промакнул ей глаза рукавом. Линор на секунду глянула в его глаза и подумала почему-то о мяте, лимской фасоли, истощенной траве. Его глаза были напрочь не налиты кровью.

– Линор, – говорил он, – все хорошо. Просто поверь, я не хочу тебя ни к чему толкать, да? Просто поверь, да? Ты можешь в это поверить, потому что это правда. Я ни за что не причиню тебе боль, ни настолечко. – Он протер свой совершенный глаз, и Линор снова уткнулась ему в грудь, вдыхать ее запах. Так и было: даже плача, она ощущала его сквозь его одежду и сквозь свою одежду.

– Линор? – сказал Ланг, дав ей немного подышать в рубашку. – Эй, Линор? – Он нагнулся, сложил ладони рупором у ее уха и сказал будто в громкоговоритель: – Линор Бидсман.

Линор судорожно рассмеялась и приложила салфетку к лицу. Та была горячая и мокрая и расползалась клочками по всей руке.

– Я просто скажу это, Линор, – сказал Ланг. – Я точно не хочу тебя контролировать, вообще. Но я пойду дальше и скажу, что, по-моему, кто явно пытается взять контроля больше, чем кому-либо нужно, – так это старина Эр-Ка.

Без всяких причин Линор глянула мимо Ланга наверх, на Мистин потолок и свой пол.

– Линор, – сказал Ланг. Он гладил белый рукав Линориного платья большой теплой рукой, и от этой руки по телу Линор шел жар.

– Линор, – сказал он тихо, – Эр-Ка сидел в том самолете, свесив короткие ножки и все такое, потея, как уродская свинья, – он запустил руку себе в волосы, – и прямо говорил мне, что ты – его, и сказал, что я должен пообещать даже не пытаться тебя у него умыкнуть.