– Не будьте так строги к себе. Рей и меня пытался воспитывать.

Дженни улыбнулась, но в этой улыбке было какое-то недоверие.

– Может быть. Но к чему я веду… – Она протянула руку в сторону картин, указывая на них. – Вот то, что я делаю успешно. Я могу рисовать. Даже если меня отовсюду уволят, даже если я потеряю и эту работу, а это однажды произойдет, – ничего страшного… Точнее, это будет страшно. Но что касается моих работ, вынуждена предупредить: мне не нравится, когда люди поверхностно относятся к творчеству, когда, не потрудившись вникнуть в суть дела, выносят скоропалительные оценки.

– Я совсем так не считаю, – взорвался Питер. Он сам удивился тому, насколько рассердился из-за того, что Дженни намеренно себя унижала, тут же ожесточенно обороняясь.

Мисс Гоулсон снова улыбнулась.

– Вы просто стараетесь быть обходительным, чтобы не обидеть меня.

– Нет, это совсем не так. – Никто еще не говорил о Питере Стивенсоне, что тот старается быть обходительным, чтобы не обидеть кого-то.

Она нахмурилась.

– А я считаю, что вы очень милы и обходительны.

Мистер Стивенсон отвернулся. Он не хотел больше видеть ни Дженни, ни ее картин, ни проявлять лживую снисходительность в оценке явно бездарных работ. Что-то сжалось у него в груди. Он посмотрел в окно. Небо уже поменяло оттенки красного и розового на серые и черные тона. Почему это должно было случиться именно сейчас, когда он только почувствовал радость и подъем от одного присутствия Дженни? Зачем появились здесь эти никому не нужные иллюстрации творческой беспомощности и неоправданной веры в собственную гениальность?

– Тем не менее, – произнесла Дженни, вновь привлекая внимание Питера, – желание рисовать, заставляет меня идти вперед и не падать духом. Это было основной причиной, почему я согласилась работать у вас. Здесь у меня будет возможность совершенствовать свое мастерство. Может быть, когда-то я смогу жить за счет продажи картин. И стану столь же известной, как и вы.

Питер вглядывался в самые темные и самые искренние глаза, какие ему когда-либо приходилось видеть в жизни. Тишина встала между ними. Питер молчал, но не отводил глаз.

– Это все, – неожиданно сказала Дженни, резко встряхнув волосами. – Я просто подумала, что вам нужно знать о моих амбициях и о стремлении воплотить мечту в жизнь. – Она натянуто улыбнулась. Ее глаза умоляли Питера быть нежным. – Так что вы думаете о моих картинах?

Мистер Стивенсон взглянул на Дженни и увидел, как та скрестила руки на груди. Он прекрасно разбирался в языке тела. Это было немаловажно в его работе. В этот момент он сразу узнал эту довольно распространенную защитную позу. В ту же самую секунду прежде незнакомые чувства пронзили Питера: сострадание, желание защитить, нежность, страх задеть и унизить чувства другого человека. Черт побери, ругнулся про себя он. Никогда раньше ему и в голову не приходило открывать перед кем бы то ни было ворота собственной души. Телячьим нежностям не было места в его жизни и тем более в работе.

Каждый день Питер вел бескровные бои не на жизнь, а на смерть. Он боролся с числами и людьми, которые знали правила этой жестокой игры не хуже него. Но Дженни Гоулсон была совсем другой. Она была настоящей… Невинной. Питер обвел ее взглядом. Внезапно его сердце радостно забилось, и он понял, что улыбается.

– Мне очень нравятся ваши картины, Дженни, – услышал он свой голос.