– Нет, – покачал головой Мартин. – Риша никогда не стала бы так поступать. Ей и незачем.

– Но она знает про венки и что это он… убил тогда, – неожиданно закончила она, так и не сказав «убил меня». – И она играла мою роль.

– Да, – ответил Мартин, чувствуя, как под рубашку словно забираются чьи то длинные ледяные пальцы, но он встряхнулся, прогоняя видение. – Она бы не поехала красть его сестру и убивать друга. Нет, тут что то другое. Это другой человек.

– Мартин? – теперь Мари встала, и каблуки заскрипели по доскам. – Ты ведь еще кого то подозреваешь. Что если ты прав?

Мартин молчал. Молча смотрел на едва заметные пятна на руках, и они словно становились темнее. Казалось, вот вот засочатся черным, кожа расползется, как истлевшие перчатки, и останется обнаженная отвратительная суть.

– Не знаю, – наконец сказал он. – В любом случае, мы скоро умрем. Не хочу, чтобы он думал, что я могу его спасти. Я не могу. Никогда не мог.

– Ты бы согласился показывать ему эти картинки до конца, если бы за них не приходилось расплачиваться жизнью?

– Так не бывает, солнце мое. За все истории надо платить.

– Ты обманываешь его, чтобы он не решил, что есть какой то выход… – пробормотала она, а потом вдруг остановилась, зажмурилась и начала слепо водить вытянутой рукой, словно пытаясь что то нащупать. – Прочь, проклятое пятно! Ты хотел, чтобы… а Виктор… Но кто же знал, что в старике столько крови… Виктор поставил условие, чтобы ты убил его… нашел девушку, которая не даст тебе убить обоих… А она свои венки повесить думала на ветках ивы… Я поняла! Я поняла, котеночек! – она подпрыгнула, звонко ударив каблуками по полу и захлопала в ладоши. – Какая злая получается сказка!

Мартин наблюдал за ее весельем без малейшего интереса. Мари обернулась к нему, и в ее глазах сияли отблески всех багровых вспышек. Она что то лихорадочно шептала, не переставая улыбаться, и казалась совершенно счастливой.

Он не хотел торопить. Ничего хорошего ее точно так не обрадовало бы, а слушать очередную дрянь, до которой она додумалась, не хотелось.

– Нет, ты только послушай!.. – вдруг Мари осеклась, и новое выражение – тревожно задумчивое – смыло радость с ее лица. – Но если я скажу, то он… – она бросила быстрый взгляд на проем, а потом уронила руки и задрала голову, будто пытаясь сдержать слезы. – Он ведь все равно не спасется! Вы оба не спасетесь!

Мари всхлипнула, а потом взмахнула руками – черный бархат рукавов взметнулся, как крылья – и исчезла. Впервые так нарочито и театрально, не пытаясь казаться живой.

И только когда она пропала, словно унеся с собой тень, заволакивающую комнату, Мартин заметил, что проем заполнен каким то особенным светом, теплым, с оттенком старого золота.

Сначала он не хотел подходить, отчетливо осознавая, что увиденное будет очередным болезненным укором, но потом не выдержал и наклонился над порогом, чтобы заглянуть в сон, который снился Виктору.

Сознание топила забытая, звонкая нежность. Мартин с первого взгляда узнал старый актовый зал в школе – полутьма, отзвуки вальса «Под небом Парижа», почему то в исполнении Мирей Матье, а не Эдит Пиаф, которую обожала Мари. Виктор с Ришей стояли на коленях, взрослые, растерянные, но бестолково хватающие друг друга за руки, как дети, которым мир еще кажется особенно зыбким. И руки у Риши были теплыми и ласковыми.

– Я тебя искал, – прошептал Виктор, касаясь кончиками пальцев ее лица.

– Я тоже тебя искала, – ответила она, и слезы блестели в голубых глазах, словно капли дождя в высоком летнем небе.