– Не умеет. Слабый, руки слабые, рост небольшой. Наверное, подросток? Хотя нет, погоди ка, я знаю одного подростка, который очень хорошо справился!

– Если бы ты так училась старательно, как сейчас глаза закатываешь – не пришлось бы по деревням ездить и девочек возить своему ублюдку! – огрызнулся Мартин.

Иногда ему удавалось убедить себя, что Мари – лишь очередной демон Виктора, а может и его собственная совесть, принявшая причудливый облик, но смотрел на ее худое, узкое лицо, на колючие зеленые глаза и сухие бледные губы, и не мог отделаться от ненависти к Мари Настоящей.

Она потянулась, выгнувшись и разметав волосы по грязному полу. А потом выпрямилась и улыбнулась.

– Он убивает так, потому что это не он. Это женщина.

– Женщина? – Мартин задумался. – Звучит неплохо. Неопрятные раны – слабые руки, небольшой рост… и сексуальные проблемы, о которых писали в газетах – в убийстве нет эротизма, потому что убийца хочет не своих жертв, а…

Он остановился. Бросил быстрый взгляд на проем.

– А его, – широко улыбнулась она. – Ну ка, котеночек, давай расставим точечки про парковку, а то мы все старательно делаем вид, что ничего такого не было.

– Нет. Мы не будем это обсуждать.

Мартин почувствовал, как потрепанный воротник рубашки стал туже. На миг ему показалось, что проем удаляется от него, словно огни на пляже, а его уносит в ледяное море – черное, бездонное, откуда его никогда не выведет даже призрак Вика.

– Стыдно, да? – Мари сыто облизнулась и откинулась назад, привалившись к косяку, будто собиралась попробовать занять сознание.

– Да. Да, чтоб тебя, стыдно! За все, постоянно! За то, что воспитал его таким, что не спас, что лгу Нике, что лгу ему – ты, сука, прекрасно об этом знаешь… Что тебе от меня надо? Крови? Зрелищ?! Чего ты от меня хочешь?!

Последние слова он прошипел ей в лицо, схватив за воротник. Бархат под пальцами был скользкий и холодный, будто платье висело на манекене, но сама Мари была живой – злобной, улыбающейся тварью.

– Зачем мне твоя кровь, котенок – она теперь горькая и холодная! Мне нравится, как ты мечешься. Нравится, как вы оба мечетесь, потому что ты прав – ты виноват в каждом убийстве, которое он совершил, и чем больше вы, мальчики, будете страдать, тем лучше я себя…

Вместо ответа Мартин запустил руку в ее волосы – теплые и густые, – провел вниз, а потом, улыбнувшись, показал ей раскрытую ладонь. Между пальцев виднелись светлые пряди.

– Врешь. Ты тоже умираешь. Опять.

Вместо ответа Мари беспомощно всхлипнула и разрыдалась, закрыв лицо руками. Мартин только окинул ее презрительным взглядом, с отвращением стряхнул волосы с ладони и отошел. Он хотел сказать что нибудь едкое, жестокое, чтобы она оскорбилась и ушла, посчитала и его злым и недостойным внимания. Но так и не смог.

Может, она и притворялась, но было в ее сгорбленной спине и приглушаемых перчатками всхлипах что то безысходное, что то от его собственного взгляда в тяжелом зеркале.

Мартин постоял, борясь с целым клубком чувств, колющих ребра изнутри, а потом сел рядом с ней и осторожно обнял. Мари, повозившись, уткнулась носом под лацкан сюртука. Он молча гладил ее по вздрагивающей спине и впервые думал о ней не как о призраке и не как о настоящей Марии Б. Теперь в его сознании билось циничное слово «соучастница».

– Прости, – вдруг сказала она, поднимая лицо. Глаза были тусклыми, покрасневшими и очень уставшими. – Прости меня. Я не виновата, что вы меня такой помните, мальчики. Только если я здесь – значит, не такие уж мы и разные.