«Открой дневник», – ворчливо напомнил Мартин, устав смотреть, как Виктор задумчиво разглядывает темный пол и светлые стены.

– Да, точно, – пробормотал он, открывая блокнот. Лера метнула на него ненавидящий взгляд – поняла, к кому он обращался. А потом отвернулась и достала из шкафчика банку с чаем.

Виктор посмотрел на плотные, белоснежные линованные листы, на пляшущие буквы разного размера, выведенные ядовито розовой блестящей ручкой, и понял, что не может.

– Ника? – позвал он, и на этот раз в его голосе слышалась мольба о помощи, а не приказ. – Почитай этот… документ, – он картинно, двумя пальцами протянул ей блокнот, – и скажи мне, что там. Это… выше моих сил, – будто извиняясь, добавил он.

Ника успела переодеться и стянуть волосы в хвост. И почему то от этого, – а может и от чего то еще, – он больше не чувствовал отвращения или ненависти, когда смотрел на нее.

В конце концов, в той деревне, в том доме все сходили с ума.

Ника улыбнулась и молча взяла дневник. Села за стол и опустила глаза к страницам.

Лера поставила на стол чайник и три чашки – белые, правильной формы, без выпуклостей и вмятин.

– «Настаящея любовь, – начала Ника, – не может… а, не знает приград…»

– Может не вслух? – поморщился Виктор, чувствуя, как розовые буковки со страниц налипают на уши и впиваются в мозг. – Просто скажи, если там будет хоть что то интересное.

– Слово «пративаистивствиный» достаточно интересное? – флегматично спросила Ника. Он решил доставить ей удовольствие и поморщился, не пытаясь сдерживаться.

И Ника, словно в благодарность, замолчала.

Лера растерянно чертила круги на скатерти вокруг чашки.

– Ксюша плохо учится, – пробормотала она. – Я пыталась с ней заниматься, но мне терпения не хватало, туго соображает… Вик, кому она понадобилась? Может, это правда кто то из твоих клиентов?

– А откуда им знать про венок? – резонно заметил он. – Эта, – он кивнул в сторону спальни, – сказала хоть что то полезное?

– Нет, – покачала головой Лера. – Они вообще с Ксюшей похожи, обе… не здесь. Я все думаю, может, они в каких то своих мирах живут, где им хорошо, а здесь просто их тела сидят?..

«Видимо, это у вас семейное. Помнится, ты в детстве все норовил этим же заняться», – ядовито отозвался Мартин, успев подумать, что возраст плохо сказывается на характере.

– Ничего! – сообщила Ника, звонко захлопнув дневник. – До последней страницы – сплошные страдания с привкусом детской жвачки. Неразделенная любовь, попытки понять, чего она от тебя хочет и списки барахла, которое она бы купила, будь у нее деньги.

Ее слова отозвались легким зудом в висках, но он утих так быстро, что Виктор не успел сосредоточиться. Удерживать внимание становилось все труднее – напряжение постепенно отпускало, растворялось в сером кухонном свете, зато возвращалась боль в простуженной спине, а веки словно превратились в наждачку. Два часа сна в самолете напоминали камешек, брошенный в пропасть – не заполнить, даже не услышать, как он коснулся дна.

– Утром пойду в школу, – сказал он, удивившись абсурдности прозвучавших слов. – Спрошу, что там за история с котенком… Постели ей, – он указал на Нику, не поднимая на нее глаз, – где хочешь, только не в комнате… где мать. Хочешь – у себя, хочешь – на полу на кухне, только чтобы в моей спальне.

– Поссорились? – без малейшего интереса или сочувствия спросила Лера.

– Не сошлись во взглядах на интерьер.