– А, вот как ты решил, – задумчиво сказала она. – Плохо придумал. Я ему позвоню, позову на помощь – тебя поймают и все будут знать, что ты – преступник. Она будет знать.

– Какое тебе дело…

Мари только улыбнулась и открыла дверь на кухню. Виктор только сейчас заметил, что у нее влажные волосы.

– Знаешь, какая у меня первая роль была? Ну серьезная, настоящая? Я ставила «Трехгрошовую» в университете и играла Полли Пичем, – она достала из шкафа три чашки. – А теперь кто нибудь из вас, – она указала на Риту, – ну, например, вы, пусть скажет: «Когда же наконец придет твой корабль, Дженни?»

Она расставила чашки на столе и обиженно посмотрела на ошеломленно молчавшую Риту, а потом на Виктора, который завороженно следил за ее руками в кружевных перчатках застарелых шрамов.

– И вы спросите: «Что стрястись могло?» и воскликнете, лицо мое увидев: «Боже, как она смеется зло!» – пропела она, словно надеясь, что ей ответят.

– Очень мило, – ядовито ответил он, наконец опомнившись, и Мари захлопала в ладоши, чуть не выронив блюдце.

– Молодец! А теперь ты сказал, нужно звонить… тут недалеко, – она обернулась к Рите. – Ты можешь идти. Вот адрес, – она вырвала из лежавшего на столе блокнота страницу и быстро написала несколько слов. – Пей залпом, чай у него полное дерьмо, и возьми анальгин – когда в себя придешь – будет голова болеть. Не переживай, он всегда предохраняется, но там история на пару часов, все таки он не молод…

– Закрой пасть, – попросил Виктор. Бритва лежала в рюкзаке, и казалось, жгла спину через несколько слоев ткани. Хотелось достать ее прямо сейчас, навсегда заглушив этот красивый хриплый голос.

– Знаешь, в чем между нами разница, котенок? – печально спросила она, погладив Риту по щеке, и Виктор с неприязнью заметил, что она не отшатнулась. – Я ее хотя бы жалею.

«Ты, дрянь, никого не жалеешь», – с ненавистью подумал он, наслаждаясь подступившей от невысказанной лжи тошнотой. Видел, что жалела.

Эта мысль горчила, рвалась из горла и рассыпала зуд от запястий до кончиков пальцев.

Мартин всегда учил видеть в людях хорошее – но что, если это «хорошее» было уродливее «плохого»?

Если она жалела Ришу, пока везла в город, жалела, глядя, как она подводит глаза ее карандашом и пьет чай дома у человека, которого зачем то теперь зовут Николаем Ровиным – вина Мари становилась еще тяжелее. Виктор не мог объяснить себе этого чувства, этой ненависти, достигшей в этот момент такой силы, что она почти стала равнодушием, но знал, что это правильное чувство.

Мари несколько секунд смотрела ему в глаза, а потом торопливо отвернулась, закрыв лицо рукавом. Вышла в коридор, и подняла трубку старого телефона с медным диском.

– Добрый вечер… да, важно… да, прямо сейчас…

Рита сжала его запястье ледяными пальцами. Виктор вздрогнул от неожиданности – она уже не существовала, отстучала свой ритм, и ей давно было пора скрыться за кулисами.

– Все не так, как ты хотел, да? – прошептала она.

Он только кивнул, глядя на пушистый капюшон халата Мари и мокрые светлые пряди, исчеркавшие спину.

– … вульгарность – это внешнее… защитная реакция… чистенькая, славная…

– Я для него недостаточно хороша, – заметила Рита.

– Ничего, потерпит, – огрызнулся он, чувствуя, как зубы начинает ломить от подступающей желчи.

– Вик… Вик, посмотри на меня! – Рита встала перед ним и дернула за воротник, а потом беспомощно повторила: – Посмотри, а?..

Он заметил, как дрожат ее губы.