– Подслушивала… слышала, как ты снимаешь крышку… а потом как щелкаешь зажигалкой, и видела в щелку под дверью огонек…

– И?!

Он не мог заставить себя преодолеть отвращение и даже подойти к ней.

– Что «и»? – угрюмо переспросила она, не поднимая взгляда.

– Ты слышала тихий звон чертовой крышки и видела огонек. Что дальше?

– А что дальше?

Виктор пытался понять издевается она или нет, и ему приходилось внимательно вглядываться в ее лицо, и это раздражало еще больше. В конце концов, плюнув, он жестом велел ей уйти и отвернулся к розетке.

– Ты… – повернулся он к Нике. Она все еще стояла у стены, и волосы завешивали ее лицо так, что он видел только кончик носа. – Ты же к ней не прикасалась?

– Нет, – ответила она.

Он смотрел на нее, чувствуя нарастающее раздражение. Салфетку в красной помаде не было видно, но он знал, что она есть.

– Иди помойся, – наконец не выдержал он. – Всю одежду, которая на тебе, убери в стирку. Я положу тебе чистую.

Он почти ненавидел себя за эту слабость, и за все подобные слабости. Но ничего не мог с собой поделать.

…

Лера вернулась, когда Ника досушивала волосы.

Виктор забрал у нее пакеты и молча смотрел, как она разувается.

– Все взяла?

– Нет, я же безмозглая курица, как моя мать и сестра, не могу купить тряпки и очки, – огрызнулась она.

– Отлично. Обрежь ей волосы по плечи и покрась, – сказал он, кивая на Нику, сидящую в углу.

– Зачем? – слегка удивленно спросила Лера.

– Затем, что… делай, что говорю, – поморщился он. – Закончишь с ней – тоже покрасишься.

– Ты совсем с башкой не дружишь?! Я не стану…

– Если ты не станешь – я тебя своими руками налысо побрею, и не обещаю, что ни разу не порежу, – пообещал он. Краденая эйфория медленно отступала, сменяясь раздражением и головной болью. – И не вздумай перекрашиваться, пока я не разрешу.

Он не хотел объяснять своих поступков.

Виктор был почти уверен, что не убивал девочку, о которой писали в газете.

Почти.

Будь он уверен – забрал бы Леру с собой. Но он не мог точно знать, а значит, становился перед выбором – оставить сестру в городе, где орудует маньяк, или везти ее в глушь, рискуя в беспамятстве надеть и на нее белый венок.

Ведь Мартин был прав – слишком специфическим оказался почерк.

В городе, где жила Мари после нее не было совершено ни одного похожего убийства. Виктор не допускал даже в мыслях, что режиссер «Театра Современной Драмы» действительно убивал женщин. Скорее – здесь он судил по себе – маньяк либо сменил почерк, когда кто то ступил на его территорию, либо воспользовался возможностью остаться безнаказанным и прекратил убийства.

Приехать орудовать в этот город он не мог – сама мысль об этом была абсурдна. Не бывает таких совпадений.

Но почему тогда была убита блондинка? Почему труп был сброшен в реку, и кто вплел в волосы убитой белые цветы?

Виктор не видел в происходящем никакой логики. Он точно знал, что никогда не видел девочку с фотографии. Зато он заметил, что в заметке писали о «зверском убийстве» и «истерзанном трупе».

Он обращался с Мари осторожно, почти нежно. «Истерзанной» ее бы никто не назвал – он вспоминал, как в ледяной серой воде расходились красные полосы, особенно яркие на светлых волосах Мари, как он смотрел на нее и думал, что она выглядит живой, и в ее застывших зеленых глазах отражается небо.