– Театр Современной Драмы, – сказал он, садясь в машину. – Хоть раз хлопнешь дверью по пути – потушу сигарету об твой глаз.

– Э, в салоне не курят, да? – попытался возразить водитель, когда Виктор захлопнул дверь и начал открывать окно.

– Езжай, до театра потерпишь, – мрачно сказал он, раскуривая новую сигарету. День продолжал оправдывать свое начало.

Всю дорогу Виктор мрачно наблюдал, как парень хватается за ручку двери, а потом раздраженно сплевывает в окно, попадая то на дорогу, то на дверь снаружи. Уже через десять минут Виктор был готов все таки потушить об него сигарету. А потом достать бритву – лезвие в специальном кармашке портмоне, которое он оставил в тайнике за зеркалом в ванной и вчера успел положить на место. Лезвие было коротким, легко пряталось в трех пальцах. Придется несколько раз провести по горлу водителя, и его кровь обязательно заляпает манжеты. Зато, раз он будет сидеть сзади, ему не забрызгает лицо.

Обычно следуя за желаниями, Виктор забывал о том, что не терпит грязи – когда ему требовалось привести домой мокрого пса, убить человека или спрятать что то в самом неожиданном месте. Так, крупная партия наркотиков три недели спокойно пролежала под тарелкой в пятилитровой кастрюле заплесневевшего супа.

Но сейчас сама мысль о том, чтобы запачкать руки вызывала отвращение.

Машина остановилась у черной плиты, подножье которой махрилось увядшими цветами. Виктор, не глядя, сунул водителю купюру и с наслаждением вдохнул пропитанный запахами бензина и пыли воздух. Обернулся, чтобы поискать глазами кассу и замер.

Плита оказалась памятником. До середины она оставалась черным матовым камнем, похожим на надгробье, а с середины над дорогой наклонялся белоснежный призрак, раскинувший руки. Несколько секунд потребовалось Виктору, чтобы понять, что женщина запечатлена в момент поклона. Он разглядывал мраморные пряди, почти касающиеся цветов и горлышек банок, в которых стояли свечи, кружевной воротник стойку, складки платья, руки в перчатках и никак не мог заставить себя посмотреть ей в лицо.

Мари улыбалась невидимому залу, победно растянув губы, окровавленное прикосновение которых преследовало Виктора в самых ярких фантазиях и воспоминаниях. Но теперь глаза ее горели торжеством – она победила, сыграла свой спектакль и сейчас, скинув условности всех ролей, которые примеряла, на вечную мраморную секунду стала собой.

Действие 11

Жить вечно

И зло хочет всего лишь осчастливить нас.

Е. Лец

На кирпичной стене было распахнуто бумажное окно в дождливый день. Виктор не сразу понял, что это афиша – мокрое серое стекло, темная деревянная рама и выше, уже на черной бумаге, беспощадно белые слова: «Дожди. Памяти Марии Б».

Снизу – аккуратные столбики дат спектакля. Сегодня вечером, через пять часов, как раз играл новый состав.

«Ее не должны помнить», – забывшись, растерянно сказал он Мартину, продолжая молча разглядывать афишу.

«Шутишь? Ты убил режиссера, актрису, волонтера и кем она там еще была, к тому же просто красивую девушку. То есть не ты, а маньяк, который любил эффектные смерти. Радуйся, что памятник у театра стоит, а не на центральной площади вместо того мужика в кепке», – мрачно ответил Мартин.

Он сидел в проеме, опустив руку в белую пустоту, и старался не оборачиваться, чтобы не встречаться взглядом с торжествующей Мари.

Виктор только досадливо фыркнул. Тогда ему казалось, что он подумал обо всем – как сделать так, чтобы его не поймали, как сделать так, чтобы режиссера обвинили вместо него.