Причем встречно он предлагал выгодное и верное дело. Да еще под весьма благородным соусом. Пограбить соседей, особливо отжимая при этом их землю, что в глазах феодальных элит и так само по себе дело благородное. Однако тут на горизонте замаячило нечто большее и куда как интересное…

Час болтали в центре поля.

Ударили по рукам.

После чего продолжили уже в Вильно. Даже составив акт, который следующим утром разослали по всей земле литовской и польской. Оповещая о том, что произошло. За подписью Императора, Короля, магнатов, свидетельствующих о том, и ряда духовных лиц.

— Ну и химеру же я леплю… — едва слышно буркнул себе под нос Андрей. Он стоял у ночного окна и наблюдал за звездами в дали. Пьянка по случаю прекращения войны завершилась. И он был одним из немногих аристократов, что еще стоял на ногах.

— Химеру? — спросил Сигизмунд, который довольно тихо проходил мимо. Изрядно пьяный, но удивительно тихий и цепкий во внимании. Привычка. Он все-таки в окружении «сказочных тварей» рост, при которых бдительность требовалась совершенно нешуточная.

— Личная уния Польши, Литвы и Московской Руси выглядит странно. Понятия не имею, что из нее получится. Поляки ведь брыкаться станут, бороться за первенство. Постоянные конфликты с остальными будут.

— А ты так убежденно говорил…

— А как еще должен говорить правитель? Иначе кто тебе поверит? — улыбнулся Андрей. — Если получится впихнуть в этот союз Богемию, будет славно. Она уравновесит поляков, быть может. Равно как и западные славяне, которых я предложил отбивать.

— Зачем тебе все это? Зачем ты это делаешь? — икнув спросил Сигизмунд.

— Потому что могу, — ответил Палеолог, еще шире улыбнувшись.

— И все?

— Многие знания — многие скорби. Не пытайся узнать то, что ты не сможешь вынести.

— Но ты же узнал.

— Узнал? — усмехнулся Андрей.

— Мне говорили, что ты вырвался из ада, а это…

— Кто? — перебил его Палеолог.

— Ну…

— Я никогда об этом никому не рассказывал. Да и не мог, ибо это чушь! Кто тот дурень, что распускает обо мне столь гнилые слухи? Плюнь ему в лицо!

— Но… — растерялся Сигизмунд. — Тогда как?

— Шаг в темноту. За горизонты бытия — путь во тьму. Откуда нет возврата. Да! Я умру. Для всех живых людей. Уйду. В пустоту… Шаг в темноту. И закрывается одна дверь, но ту, что предназначена лишь мне, я найду, открою и переступлю. За черту. На свое счастье или на беду[1]…

— Не понимаю. Ты ведь умер. Разве оттуда можно вернутся?

— Я умер для людей. Людям показалось, что я умер. На самом деле я оставался жив… и был всегда жив… Но оставим это. Все равно я обсуждать эти вопросы не в праве…

[1] Фрагмент песни Павла Пламенева «Шаг в темноту».

Глава 5

1560 год, 20 июля, чуть севернее Колы

Купец стоял рядом со штурвалом галеона и подставлял лицо солнечным лучам. Было приятно. Удивительно приятно. Свежесть морского ветра самым дивным образом переплеталась с теплотой летних солнечных лучей. Порождая некое чудо. Не жарко. Не холодно. Не сухо. Не мокро. А в самый раз. Этакий идеал.

Жаль, что такого в жизни встречается немного.

Его галеон «Виктория» представлял собой вершину судостроения этих лет. Нигде в мире не строили более совершенных парусников. Водоизмещением около пятисот тонн.

По меркам даже XIX века — считай фрегат.