|
- Да ты не на Литейку ли отмахал? Что смотришь? угадала небось? Признавайся. - Где Поленька? - спросил Мирович. - Нешто сам не знаешь, не списывался с нею? - Четыре месяца ни слуху про неё, молчит, на письма не отвечала, - отрывисто и грубо проговорил Мирович. - То-то, Василий, скрытничаешь, - сказала, покачав головой, Филатовна, - а я, признаться, иной раз спрашивала. Помнила твои гонянья... Вот и сегодня... Только, брат, ни Птицыны, ни Прохор Ипатьич - кучер покойной царицы, ни Шепелевых кума - дворцовая кастелянша, никто не знает. Как померла на Рождество государыня, твоя-то, веришь ли, точно в воду канула. Да и дива нет. Порядки, сам ведаешь, пошли все иные. Двор покойной царицы распустили, ослобонили - кто куда. Ну, а она, известно, - голячка, сирота: где ей в здешнем-то Бавилоне болтаться. Куда-нибудь от глазырников в тихости девка и съютилася... Самому знаком ейный нрав - недотрога, гордец, и обид - этакая, подумаешь, цаца - не любит. За границу разве?.. Так нет: знали бы. Без паспорта, чай, сразу и не уедешь... - Чудеса! - произнёс Мирович. - Уж жива ли или впрямь куда уехала? - А про то, братец, говорю тебе, не сведома! - с недовольством ответила Филатовна. - Двор, сокол ты мой, новый и порядки новые. Не то что камер-медхены, гоф-енералы у нового царя и у его хозяйки - всё почти переменились. А ведь твоя-то, правду сказать, человек небольшой; рассчитали, ну, ветер её, мелкотравчату, и сдул с земли долой. Мирович не слушал Филатовны. Та взялась за поднос, брякнула тарелками. - А я вот что тебе скажу, - заговорила опять Филатовна, - Что твоя Поликсена? ну, говори! Голь бесшабашная, и только. Тебе, сударь, не того нужно. Нет греха хуже бедности. Помни зарок бабы Насти - тут вся правда. Ну посуди! Ты молод, из себя красив, чин у тебя тоже вот уже офицерский, и всякая за тебя теперь, ну, писаная краля пойдёт... Да вот, наприклад, хоть бы и дочка самой Птицыной... Чем не невеста? Повидишь, какая пава стала - выровнялась за это время, стан тебе полненький, ходит, вертит хвостом, как уточка, - а волосы, а глазищи... Да притом, Василий, дом какой на Литейной, дача на Каменном; а по смерти матери, в сходстве ейного счастья, ещё и капитал. Прокормишься, ну и меня в те поры не забудешь... Вон я последнюю холопку Гашку из-за бедности продала енералу Гудовичу, как сюда съезжала на фатеру. Веришь, пухом да перьями ноне торгую, - продолжала, всхлипнув и утираясь, Филатовна, - скупаю по господам да перепродаю в Гостиный на подушки и пуховики... Право, подумай, голубчик, не спеши. На резвом коне свататься не пытайся; а жена, брат, не гусли, поиграв, на сук не повесишь... Мирович в досаде и нетерпении постукивал о пол ногою. Он сидел молча, понурившись. Его божество, стройная, худенькая пастушка, с лукавым взором холодных, серых и загадочных, как у сфинкса, глаз, с ямочками и мушками на щеках и с гордо вздёрнутой, насмешливо дрожащей губкой, не отходила от его мысленных взоров. Филатовна озлилась. Гремя в посудном поставце, она чуть не разбила любимой чашки. - Да чем бы вы жили? ну отвечай! и каковы нынче цены? да ты не крути носом, прокурат, а толком разбери: фунт чаю два с полтиной, сажень дров рубь шесть гривен... а? Да что! Слыхано ли: пуд аржаной муки двадцать шесть копеек. |
