Малец примостился на лавке в каморке привратника и грелся у камелька. Он весь нахохлился, как будто обиделся на целый свет, но, несмотря на синяки и шишки, не выглядел запуганным. Аббатский пристав и стражники шерифа, чтобы застращать парнишку, сверлили его глазами и наперебой задавали каверзные вопросы. Задержанный, однако, отвечал, лишь когда сам того хотел, да и то более чем кратко. Одежда стражников была заляпана грязью и покрыта пылью, на некоторых красовались ссадины и кровоподтеки – следы затянувшейся погони. Смышленые глаза мальчугана перебегали с одного на другого, и когда он поглядывал на того всадника, что полетел вверх тормашками на лугу близ Кунда, губы его подергивались, как будто ему едва удавалось сдержать улыбку. Бенедиктинскую рясу с парнишки сняли и отдали на хранение привратнику. Пленник оказался стройным юношей со светлой кожей и казавшимися бесхитростными карими глазами.

Приор Роберт был несколько обескуражен его миловидностью и невинным видом: воистину дьявол способен принимать любые обличья!

– Так юн, и уже так испорчен! – промолвил Роберт, едва ступив на порог.

Слова эти не предназначались для ушей узника, но тот их услышал: в четырнадцать лет слух острый.

– Итак, дитя, – произнес приор, подойдя поближе, – ты возмутитель спокойствия нашей обители. Многое на твоей совести, и я даже боюсь, что поздно молиться о том, чтобы ты исправился. Однако я буду молиться за тебя. Ты уже достаточно взрослый, чтобы понимать: убийство – это смертный грех.

Мальчик взглянул приору прямо в глаза и подчеркнуто невозмутимо ответил:

– Я не убийца.

– Дитя мое, какой прок теперь отрицать то, что всем известно? С таким же успехом ты мог бы уверять, что не ты сегодня утром украл коня из нашей конюшни, хотя четверо конюхов и много других людей были тому свидетелями.

– Я не кралРуфуса, – решительно и без колебаний отозвался паренек. – Конь принадлежал моему отчиму, а я его наследник. Соглашение с аббатством не было утверждено, и по завещанию я наследую все его достояние. Как мог я украсть то, что принадлежит мне? У кого?

– Несчастное дитя, – возвысил голос приор, раздраженный смелым отпором, а еще более тем, что, несмотря на свое ужасное положение, этот чертенок, казалось, был доволен собой. – Подумай, о чем ты говоришь! Тебе бы покаяться, пока есть еще время. Разве ты не знаешь, что убийца не может быть наследником своей жертвы?

– Я уже сказал, и могу повторить снова: я не убийца. Я невиновен, и могу поклясться в этом на алтаре спасением своей души. Я готов принести любую клятву, какую ты пожелаешь, в том, что я непричастен к смерти моего отчима. Следовательно, Руфус – мой. Или будет моим, так же, как и весь манор, после того как завещание вступит в силу и будет признано моим сеньором. Я не совершал никакого преступления, и что бы ты ни, говорил, я не признаю себя виновным. И что бы ты ни затеял, – добавил парнишка, неожиданно сверкнув глазами, – тебе не удастся свалить на меня чужую вину.

– Напрасно ты тратишь время, отец приор, – пробурчал сержант, – он, хоть и юн, а уже закоренелый негодяй, но ему недолго осталось задирать нос. По этому прохвосту галеры плачут.

Сержанта подмывало залепить дерзкому юнцу хорошую затрещину, но он не решился на это в присутствии приора.

– Не думай о нем, отче, пусть только твои люди упрячут его ненадежнее в какой-нибудь келье. Забудь о нем, он не стоит твоей доброты. Им займется правосудие.

– Проследите за тем, чтобы его накормили, – произнес Роберт с ноткой сочувствия в голосе и, вспомнив о том, что мальчонка целый день носился верхом и прятался по кустам, добавил: –И постелите ему на лавке безо всяких перин, но чтобы было тепло и сухо. А если он все же раскается и попросит.