* * *

ВТ работал постоянно, даже когда я спал. Через пять дней я его выключил, и в квартире наступила тишина, как на морском дне. Со вчерашнего дня не было никаких упоминаний о разрушении «Продуктов» или убийствах их руководителей.

Я снова без работы, поэтому нужно экономить, но запасы кончились, и я решил, что сегодня уже можно выйти на улицу. Впервые за несколько дней выбираюсь из квартиры, прохожу достаточно далеко, чтобы купить половинку итальянского сэндвича и шесть упаковок дешевого «Бестерсона» («Без трусона», как мы называли его в школе), а когда возвращаюсь к своему дому, то вижу на крыльце Салит. Она встает, словно приветствуя меня, но не улыбается, не говорит ни слова.

– Привет, – тихо произношу я, затем, чтобы избавить ее от необходимости отвечать на мое приветствие, киваю на входную дверь: – Заходи…

Я даю ей первой подняться по лестнице. Салит без униформы, длинные волосы струятся по спине ночным водопадом, и на ней очень облегающая футболка цвета индиго с мягким блеском, как у велюра. Тесная калианская юбка из серебристых нитей с металлическим отливом красиво облегает полные бедра и ягодицы, и я чувствую себя виноватым за то, что слежу за движениями ее тела под тканью, поэтому опускаю глаза и замечаю, что Салит босая. На сильных мозолистых ступнях недавно появились татуировки в виде черных кружевных узоров, похожих на паутину. Это традиционное калианское украшение, которое, однако, чаще носили в прошлом, чем сейчас, что говорит о привязанности Салит к ее культуре, но в то же время я, кажется, припоминаю, что никому, кроме мужа, не разрешалось видеть эти интимные татуировки, что одновременно подтверждает склонность Салит к бунту. Я иду за ней, и легкие ностальгически ноют от запаха сандалового дерева, который она оставляет за собой.

Пока я закрываю и запираю дверь, Салит замечает трещину в стене. Протягиваю ей бутылку «Бестерсона», но она качает головой, подходит и садится на сложенный диван-кровать. Не открывая пива, я подхожу и сажусь рядом с ней. Чувствую, что этого она сейчас от меня ждет.

– Хочу рассказать тебе историю, – говорит она очень тихо, глядя в другой конец комнаты, а не мне в лицо.

– Хорошо, – робко отвечаю я.

– Она из моего детства. Это народная сказка.

– Мне нравятся твои сказки, – говорю я ей очень ласково.

И вот, тем же мягким голосом, словно переводя сон во сне, она начинает.

* * *

Упырь и могильный червь

Детарку было семнадцать лет, и он радовался, что ферма его отца находилась на самом краю деревни, потому что местная молодежь часто насмехалась над ним из-за тяжелой и сильно обезображенной ноги, которая заставляла его хромать. Парни шутили, что Детарку не нужен плуг, чтобы возделывать поля своего отца, – он может просто ходить, волоча этот бесполезный придаток по земле. Девушки вряд ли стали бы открыто над ним смеяться, но Детарку казалось, что они перешептывались и хихикали, когда думали, будто он этого не видит. Теперь, после окончания школы, он чувствовал облегчение оттого, что не нужно больше отправляться в центр деревни, разве что выполняя поручения отца. Сея или собирая урожай, Детарк смотрел на далекую большую деревню с силуэтами крыш и шпилей со смесью тревоги и горечи, будто само поселение взирало на него с презрением. Присутствие деревни угнетало Детарка. Необъятное небо над полями было гораздо дружелюбнее своей абсолютной пустотой.

Многие поколения семьи Детарка владели этой землей. Ее захватили у вражеского племени гордые воины-предки. Мальчиком Детарк воображал себя одним из воинов в тяжелых доспехах, мать даже сшила ему тунику с их знаком – профилем птицеподобного демона уталлы с раскрытым в боевом кличе длинным клювом.