Чья-то рука легонько взяла Марисоль за локоть, и она вздрогнула. Кто это коснулся ее? Разве он не знал, что она может быть заразной? Марисоль медленно повернулась к тому, кто стоял позади и нависал так, что она, точно ребенок, запрокинула голову.

– Вам нужна помощь, – нежно проворковал чей-то голос.

Марисоль не могла сказать, был ли у существа переводчик или это чип в ее голове расшифровывал слова анульца. Она не знала, мужчина перед ней или женщина. Врач или нет.

Марисоль смутно подумала о каком-то предмете в своем рюкзаке, который следовало достать прямо сейчас. Который способен ей помочь. Она сунула руку в сумку, и ее пальцы лишь на миг задержались на трубке телескопического электрошокера. Затем они неуверенно нащупали стопку листовок, и она вытащила одну… протянула анульцу.

Любезно взяв листок и улыбнувшись еще шире, тот продолжил:

– Почему бы вам не пойти со мной?

Марисоль не протестовала. Она не говорила и не сопротивлялась, когда розовокожее существо повело ее прочь.

Сезон свежевания

У флюков, как называли этих огромных зверей, были блестящие малахитовые шкуры, с черными и зелеными завитками, которые энтсе сдирали с туш в гаражах из керамических блоков или в похожих на ангары сооружениях с крышами из металлического лома, и по улицам района стекала в решетки водянисто-желтая кровь, засыхая коркой в желобах после окончания сезона свежевания.

Однажды Коль довелось наблюдать, как команда энтсе поймала флюка – второй раз смотреть на такое она не смогла бы. Распухшее, похожее на головастика существо вызвали из параллельного измерения, заманили средствами, которые Коль не понимала, однако сами энтсе переселились в Панктаун из тех же краев. Не успело тело флюка появиться полностью, как энтсе зацепили его крючьями, обвили веревками, вставили в разные отверстия зазубренные металлические пики, заставлявшие существо дергаться и фыркать от боли и страдания, пока остальное тело, трепыхавшееся в десяти футах над улицей, не вытащили с глухим стуком. Огромное создание извивалось, размахивало похожими на веревки передними конечностями, но энтсе быстро расправились с ним, не сильно повредив шкуру.

Теперь Коль задергивала шторы, когда на улице ловили флюка, и чтобы заглушить звуки бойни, включала музыку – какую-нибудь быструю и звонкую ближневосточную мелодию, способную отвлечь. Но в этом районе Панктауна, где обитало множество энтсе, трудно было совсем не видеть сезон свежевания. Они развешивали сушиться, точно белье, огромные малахитовые шкуры, шуршавшие на ночном ветерке, пахшие смолой то ли сами по себе, то ли из-за дубления, и красиво просвечивавшие, когда солнце оказывалось позади них. А потом энтсе покрывали этими шкурами собственные тела, каким-то образом приклеивая их. Коль не видела и не понимала, как именно, но каждый дюйм обычно гладкой серой кожи обнаженных переселенцев плотно облегала кожа флюков. Весь следующий сезон энтсе напоминали вырезанные из малахита скелеты. До тех пор, пока по какой-то причине – религиозной, предполагала она, это, по ее мнению, объясняло большую часть непонятных поступков – плоть не отслаивалась или не сбрасывалась в ожидании следующего сезона свежевания.

Справедливости ради, в мире энтсе шкуры, возможно, согревали их в холодное время года, хотя здесь сезон свежевания приходился на лето. А вот чучела определенно должны были иметь религиозный смысл. Даже сейчас, с чашкой чая в руке, Коль, приглушив музыку, стояла у окна, глядя на один из этих мясных манекенов, покачивавшихся на вечернем ветерке. Чучело свисало с шеста, торчавшего из окна второго этажа, прямо над головами тех, кто мог проходить внизу. По всей округе подобных творений торчали, наверное, дюжины, поскольку наступил сезон свежевания. Фигура была несколько антропоморфной, вырезанной из полупрозрачной белой плоти и покрытой прекрасной шкурой какого-то флюка.