Из форсунок брызнула очищающая вода, и мужчины заулыбались, наблюдая, как Нимбус очищает себя – свежая душа, готовая к встрече с миром. Капли крови смыло с ее лобковых волос. Вода была чуть прохладной, и соски затвердели, как ластики для карандашей. Подул теплый воздух, и девушка подставила свои длинные волосы под одну из струй. Она встала так, чтобы воздух достиг ее лобка. Даже Тил, который уже видел представление, ощутил эрекцию.

Затем он слегка нахмурился. Без сомнения, в этом зале у многих эрекция сейчас… будто в темноте порнотеатра. Тил увидел, как быстрее затрепетали скользкие жабры зрителя-нечеловека, и ощутил не то чтобы ревность – ведь обнажиться было его идеей, а Нимбус поначалу чувствовала себя неловко и шла на это неохотно. Ему же хотелось, чтобы зрелище было не только эротичным, но и заставляло задуматься. Тил чувствовал вину. Неужели он использовал Нимбус? «Не больше, чем Ренуар использовал пышноволосых красавиц, которых писал», – возразил Тил сам себе. Но с другой стороны, разглядывая обнаженные фигуры Ренуара, он испытывал столько же желания мастурбировать, сколько восхищения творчеством их создателя. Неужели он продавал тело Нимбус… как она сама когда-то? Стал ли он ее сутенером? Было ли это тем пристанищем, которое он предложил ей когда-то? Была ли эта камера ее убежищем?

Посмотрите на нее, она делала все ради него. И делала с гордостью. Но не чувствовала ли она втайне, что ее эксплуатируют, унижают? Ради чего это – ради любви к нему или ради ее собственного художественного самовыражения? Он так гордился Нимбус в этот момент – и в то же время чувствовал странную боль за нее. Было ли это искусством, или он подсознательно хотел возбудиться, волнуя других видом своей возлюбленной? Было ли это его величайшим достижением как художника или его деградацией как человека?

Он никогда не умел выражать свои мысли словами, но при первой же возможности должен был сказать ей, что с ним все было иначе, чем с предыдущими любовниками. Тилу отчаянно хотелось дать понять Нимбус, что он любит ее.

Новорожденное человеческое дитя перешло в соседнее отделение. Это был внешний мир, и он бомбардировал девушку красками и раздражителями. Ветры хлестали ее. Краски всех цветов взрывались на ней, смешивались в новые оттенки на палитре тела, превращая плоть в постоянно меняющийся холст. Нимбус кружилась, вертелась, танцевала в этой камере. Встряхивала мокрой сине-желтой гривой. Волосы на лобке стали зелеными. Затем оранжевыми. Она наклонилась, чтобы струя фиолетовой краски брызнула на подставленный зад. Мужчины и даже женщины улыбались – было это принятием или жаждой плоти?

Керамические листы предназначались для окон многоквартирного дома, их специально обработали от граффити вандалов, поэтому ураган разноцветных брызг не заслонял обзор. На этом листе потертостей было больше всего, но ничего страшного: Тил вырезал участки и прикрепил длинные черные резиновые перчатки, которые свисали вялыми пенисами. Теперь люди толпились вокруг, толкая друг друга локтями, чтобы получить возможность натянуть эти перчатки и дотронуться до Нимбус… погладить ее, приласкать. Один мужчина в сшитом на заказ костюме сжал ее грудь, словно пытаясь удержать, но она была вся в краске и выскользнула из его объятий, протанцевав к противоположной стене, чтобы и там дать людям к себе прикоснуться. Какая-то женщина просунула руку Нимбус между ног и несколько секунд мяла.