Она увидела, как он протянул руку, ожидая, что снова прикоснется к ней. Не просто ждал, но жестом приглашал ее вернуться. Тот был резким, требовательным. Нетерпеливым. Ему не понравилось, что она вырвалась.

Перчатки были для рук. Зрители в галерее прикасались к ней. Стуул ожидал того же самого. Он заплатил за это хорошие деньги.

Хорошие деньги, которые уберегли Тила от тюрьмы.

Нимбус снова довольно близко развернулась. Стуул схватил ее обеими руками. Левой обхватил живот. А правой снова скользнул ей между ног.

Нимбус закрыла глаза под маской. Ей хотелось отстраниться. Действительно хотелось. Разве она не подозревала обо всем этом с самого начала, как и Тил? Но те десять тысяч помогли им избавиться от долгов, а еженедельная зарплата обеспечила безопасность. Она не отстранилась от Стуула. На самом деле у нее не было иного выбора, кроме как смириться с ролью купленной игрушки.

* * *

Стуул выключил машину, остановил представление и велел Нимбус выйти, хотя она все еще была залита краской. Затем расстелил кусок ткани, чтобы она не испачкала его дорогой ковер, на котором металлическими нитями был вышит кошмарный калианский бог-демон Уггиуту, пожирающий души лишь затем, чтобы испражниться ими и вновь вернуть к жизни. Перепуганная, Нимбус неохотно вышла. Произведение искусства было у Стуула всего четыре дня, а ему уже наскучило?

– Ложитесь, пожалуйста, – велел он, с улыбкой поглаживая покрытую краской щеку маски.

– Это не часть представления, – ответила она голосом, как у лунатика.

– Мисс, – спокойно произнес Стуул, улыбаясь, но она увидела, как его грудь наполняется воздухом, будто раздуваясь от решимости и гнева. Нимбус подумала о поднявшейся кобре. – Пожалуйста, не заставляйте меня увольнять вас и возвращать это произведение искусства. Вы знаете, что вы и ваш партнер не можете себе этого позволить… вы рассказали мне о своем плачевном положении. Так что, пожалуйста… ложитесь.

Прошло, тикая, несколько секунд. Разум Нимбус снова опустел, все ее мысли свелись к ощущению капель краски, медленно стекающих по рукам и ногам. И затем, не говоря больше ни слова, она выполнила его просьбу.

Калианец разделся, аккуратно отложил свою одежду в сторону. Его пенис оказался гораздо темнее остального тела, почти черным, очень длинным, но и очень тонким, как у пса. Он погладил его, оттягивая крайнюю плоть, и тот заблестел от естественной смазки. Стуул опустился на нее, а затем вошел внутрь. Однако маску не снял. Оставил ее живой статуей.

Нимбус смотрела на отражение своего невыразительного искусственного лица в его глазах цвета вулканического стекла.

– Да, – хрипел он, влажно опускаясь на нее и входя, весь измазанный краской, – да, да… такая красивая… да… э-э-э… ух… такая… ух… красивая.

Повсюду вокруг них висели дорогие картины в позолоченных рамах. На пьедесталах стояли скульптуры и голограммы. Его собственный частный музей… на полу которого они трахаются.

На следующий день было еще хуже. Он настоял на том, чтобы пройти с ней все этапы творения в арт-машине. Ее близнец в утробе матери. И он занимался с ней сексом на полу, пока их захлестывала буря красок. Брал ее сзади лихорадочными толчками, надев для защиты маску-фильтр художника, в которую кричал, кончая и шлепая животом по ее блестящим, разноцветным ягодицам.

Хуже было потому, что он, по мнению Нимбус, осквернил искусство Тила, вторгшись туда, где ему было не место. Вторгшись и изменив цель и смысл представления.

Пока Стуул кричал внутри своей маски, Нимбус внутри своей просто плакала.

* * *

Переехав неделю назад к Стуулу, она ни разу не навестила Тила.