* * *

Когда Анушка выходила из индийского ресторана, ее подрезало маленькое бесформенное существо, без сомнения мутант, чья огромная голова бесконтрольно моталась из стороны в сторону. Вздрогнув, Анушка увернулась, стараясь избежать столкновения, и тут другой мужчина, спешивший по тротуару, задел ее левым плечом. На мгновение она почувствовала укол тревоги: два года назад один колеоптероид отнял ее сумочку, а когда Анушка попыталась его задержать, полоснул по запястью покрытой хитином передней конечностью и порезал до кости. Толкнувший ее сейчас мужчина остановился, чтобы извиниться, и, взглянув ему в лицо, Анушка увидела, что это тиккихотто. Порой она думала, что человекоподобные расы, вроде тиккихотто и чум, нервируют куда больше, чем напоминавшие жуков колеоптероиды и другие нечеловеческие существа. Ведь первые внешне были почти людьми, поэтому их отличительные черты (например, широкие от уха до уха улыбки чум) казались неуместными, больше похожими на уродства. Серокожие калианцы – еще одна человекоподобная раса – говорили, что это их бог Уггиуту заселил вселенную людьми, которые затем приспособились к самым разным мирам.

– Простите, – произнес высокий мужчина. Даже голос у него был совершенно человеческим.

– Ничего страшного, – сказала Анушка, ее зубы сверкнули на фоне смуглой кожи. Секунду она смотрела в лицо иного. Из глубоких впадин его черепа тянулись полупрозрачные нити, они шевелились, словно нежные морские водоросли под водой. Как извивающиеся реснички микроскопического организма. Эти усики служили тиккихотто заменой глаз.

Мужчина продолжил свой путь. Анушка направилась в другую сторону. Она хотела еще немного изучить эту улицу, прежде чем повернуть обратно домой. До сегодняшнего дня индийский ресторан был самым дальним местом, куда она рискнула отправиться.

Анушка увидела женщину-тиккихотто с грудным ребенком, ехавшим у нее в рюкзаке. Нити глаз малыша шевелились так же весело, как и короткие пальчики. Мимо прошел пожилой мужчина-тиккихотто, его нити колыхались медленнее и выглядели белесыми, утрачивая с возрастом прозрачность. Одновременно Анушка начала замечать вывески магазинов, которые были написаны как английскими буквами, так и сложными иероглифами тиккихотто. Значит… похоже, это было что-то вроде района тиккихотто. Она и не знала, что здесь такой существует. Но не удивилась, поскольку выросла в большом индийском районе в пригороде на окраине и даже ходила в школу в основном с сородичами. Она считала, что в этом смысле родители ее немного прятали. Они, без сомнения, хотели как сохранить ее чувство культурной идентичности, так и защитить дочь от разгула преступности в Панктауне. Тем не менее, Анушка чувствовала, что до подросткового возраста была изолирована от всего, кроме этого маленького микрокосма, эдакого анклава внутри города. Ей казалось, что если бы не эта изоляция, то расы вроде тиккихотто или коренных чум не вызывали бы у нее ни малейшего беспокойства.

Впрочем, этот район ни в коем случае не принадлежал исключительно тиккихотто, и Анушка не чувствовала себя незваной гостьей – и не ощущала опасность – из-за того, что отличалась от других, как это было бы в других, более однородных местах. Окружающее ее даже заинтриговало. Была ли эта быстрая, тягучая и жалобная мелодия, раздававшаяся из окна над головой, музыкой самих тиккихотто? Что рекламировали на случайной вывеске, у которой вообще не было перевода на английский? Хотя письменность тиккихотто проще было бы описать как иероглифы, она также, по-видимому, включала и геометрические узоры, и пиктограммы. Фигурки в последних иногда, конечно, наводили на мысль о людях, животных или предметах, но чаще не поддавались опознанию. Они либо изображали очень абстрактных людей и животных, либо на самом деле не иллюстрировали ничего, кроме абстракции мысли и концепции. Что бы ни выражали эти символы, они были написаны на языке достаточно сложном для сложных органов зрения.