Салит поворачивается ко мне, и мы снова обнимаемся, затем крепко целуемся. Я снова целую ее в шею. То ли это натуральный запах Салит, то ли масло, которое она втирает в кожу, но у нее пряный аромат с землистым оттенком, напоминающий сандаловое дерево или пачули. Чувствуется слабый и не отталкивающий мускусный запах пота. Я поглаживаю ее поясницу, скольжу руками вверх, под край короткой рубашки. Затем провожу ладонями вниз и обхватываю ее полную попку. Салит копирует мои движения и сжимает мои ягодицы.

Я отстраняюсь от нее настолько, чтобы взяться за край ее рубашки и потянуть вверх, словно снимая кожуру со спелого фрукта. Салит помогает мне и натягивает черную мембрану себе на голову. Мелькает выбритая интимная обнаженность ее подмышек. Ее лифчик темно-фиолетовый. Я обхватываю ладонями ее грудь и слегка приподнимаю, чтобы нежно поцеловать соски, которые давят на удерживающую их ткань.

Протянув руку за спину Салит, я расстегиваю лифчик и освобождаю ее грудь. Она мягкая, но сохраняет форму, благодаря уловке молодости, бросающей вызов гравитации. Ореолы и соски такого же темно-серого цвета, как и ее губы. Я снова баюкаю ее грудь, снова покрываю ее медленными, нежными поцелуями, глубоко вдыхая запах плоти. Беру сосок губами – ни один младенец никогда не был таким же довольным. Я мог бы целую вечность вот так класть голову на грудь Салит.

Но, следуя нашей телепатической программе, мы отстраняемся друг от друга, чтобы закончить раздеваться. Я снимаю рубашку, наблюдая, как Салит расстегивает и спускает свои атласные черные брюки. Ее трусики из темно-фиолетового хлопка. Мы обнимаемся, снова целуемся, я ощущаю ладонями и сжимаю ее полные, округлые ягодицы через мягкую ткань… но могу делать только это, пока мои руки не скользнули под резинку. Я снимаю трусики с ее бедер, стягиваю вниз, и она снимает их.

Салит уже полулежит на своей постели, закинув руки за голову, и наблюдает, как я разделываюсь с одеждой. Затем я нависаю над нижней половиной ее тела и принимаюсь исследовать почти пугающее количество чудесных изгибов и плоскостей. Глажу и массирую ее ступни, их подошвы жесткие, даже мозолистые. Она смущенно бормочет что-то о том, что недостаточно часто втирает в кожу лосьон, но, чтобы успокоить ее, я целую их и поднимаюсь наверх. Целую ее голени, икры с едва заметной щетиной, бедра, такие мягкие, какой только может быть плоть. Просовываю под них плечи, обхватываю руками, опускаю лицо к густому, блестящему черному участку потаенной тени, от которого, словно дым благовоний, исходит сильный аромат мускуса. Почти похожий на тлеющие осенние листья.

Мои глаза закрыты. Я слышу над собой тяжелое дыхание, короткие выдохи, которые со свистом вырываются из ноздрей Салит. Или, возможно, слабые вдохи. Поднимаю голову, чтобы снять с языка жесткий волосок, и вижу, что здесь губы такие же темно-серые, как и вокруг ее рта, и здесь они тоже припухли от притока крови. Я снова прижимаюсь к ним ртом и языком, утыкаюсь носом в пышные завитки волос. Но Салит не такая влажная, какой бывала Габи в такие моменты, и я гадаю: действительно ли возбуждаю ее? Возможно, все это совсем ей не близко – не могу себе представить, чтобы женоненавистники-калианцы обращались со своими женщинами подобным образом.

Руки Салит находят мою голову, и она тянет меня выше по своему телу, что снова заставляет меня задуматься: она стесняется или ей дискомфортно? Я вижу в ее руке пластиковую тубу. Она шепчет:

– Вотри в меня немного этого, Крис. У нас нет естественной смазки, как у ваших женщин… смазка у мужчин.

– Облегчает им мастурбацию, да? – нервно шучу я. Выдавливаю немного желе на пальцы и провожу одним у нее внутри так чувственно, как только могу. Там у Салит совсем узко, я слышал, что у калианских мужчин длинные, но очень тонкие члены. Надеюсь, что мы все-таки сможем справиться. Я застенчиво поднимаю взгляд на лицо Салит и растягиваю ее настолько, чтобы ввести второй палец.