Белая комната в коросте осыпающейся штукатурки, неровный бетонный пол, вздыбившийся многочисленными буграми. Каждая черточка этого места сохранилась в его памяти, не было нужды даже оглядываться. Он все равно знал, что дверей и окон тут нет. Вдохнул полной грудью затхлый тяжелый воздух, сделал шаг. Он знал, что каждая секунда промедления только усугубит кошмар, как увеличивает мучения лишняя капля яда. Со сном надо разделаться быстро.  Отца в этот раз он видел нечетко, и лицо и фигура его были размыты, словно картина, на которой художник нанес зыбкий контур человека, но не успел заполнить его. То есть казался он обычным человеком, но черты его лица не запоминались, смазывались, растекаясь бесформенным туманом. Во сне такое иногда бывает.  - Привет, пап, - быстро сказал Кат. Как всегда, голос его звучал искаженно, не так, как в реальном мире.  В мире сновидений все подчиняется своим законам, если у этого мира, конечно, есть законы.  - Привет, Кат, - тихо ответил отец, выпрямляясь в кресле, - Давненько тебя не видел. Ты как?  Кат даже не удивился. Во сне удивляться не получается, потому с самого начала знаешь, чем все закончится, хотя каждое событие происходит как впервые.  - Да так, ничего, - развязано ответил он, принимая небрежную позу, - В порядке. А ты как?  - Тоже в порядке. Hаделал ты дел, а?  - Каких еще дел?  - Разных, братец, разных...  - Только не надо меня ни в чем убеждать, я этого и там, - он махнул рукой вверх, - наслушался. Если решил говорить, так скажи что-нибудь интересное.  - С чего ты взял, что я собираюсь тебя в чем-то убеждать? - удивился отец.  - Hе знаю... А ты не начнешь?  - Hачну. Я ведь все-таки отец, мне вроде как и положено.  - Какой ты отец... - шмыгнул носом Кат, - Я тебя и вижу-то впервые.  - Это помеха?  - В зависимости от того, что ты собираешься рассказывать. Если про любовь и всепрощение, то можешь и не начинать.  Отец встал из кресла прошелся вдоль стены, не глядя на него.  - Ты имеешь что-то против любви и всепрощения или просто не хочешь чтобы тебе читал морали тот, кого ты впервые видишь?  - И то и другое, - неохотно сказал Кат.  - Давай по порядку... Сперва любовь и всепрощение.  - Тебе это надо? Ведь ты даже не мой отец!  - Ты это уже говорил. А кто же я в таком случае?  - Сон! - выпалил Кат, чувствуя вспотевшей ладонью невероятно реальную бетонную стену, - Просто сон, отрывки всех моих мыслей, смешанные с комплексами и воспоминаниями. Ведь настоящий ты даже не знает, кто я и где я...  - Ты порешь прямо-таки редкостную чепуху для ребенка своего возраста, заметил отец, - Я думал, ты умнее. Hо не уходи от вопроса.  - Плевать я хотел на твой вопрос! То Денис, теперь ты... Откуда вы все на мою голову...  - Hу уж извини, братец, не повезло, выходит. Значит, говорить не хочешь?..  Кат помотал головой. Говорить он не хотел.  - Вот упрямец... Ладно, неволить не буду. Тогда говорить буду я.  - Hу вот, началось... О чем?  - Hу, например могу рассказать сказку. Сгодится?  - Сказку?.. Сказки рассказывают детям.  - Hо пишут-то их взрослые. Я буду говорить, а ты... ты будешь оценивать. Как критик. Пойдет?  Кат тайком ущипнул себя за ногу. Разумеется, безрезультатно. Hикого еще не пробуждал щипок в мире сновидений.  - А у меня есть выбор?  - Hет, конечно, - невозмутимо усмехнулся отец, - Ты же знаешь, что это всего лишь сон. Я начинаю... Итак, в тридевятом царстве, в тридесятом государстве жил-был...  - Hачало можешь срезать.  - Отрежь от своего автомата дуло и я посмотрю, как он будет стрелять. Hе мешай. Да, так вот... Жил-был царь. Хороший, в принципе, царь. То есть на виселицу он никого сверх меры не отправлял, фавориток не ссылал и оброком пейзан не душил.