– Все очень просто. Все мы склоняемся к мысли, что любая вселенная – наша или «Другая» – произошла в результате Большого Взрыва. Для определенности предположим, что Наша Вселенная возникла раньше, и время – и в Нашей Вселенной и в Другой идет в одну сторону. Спрашивается, как с нашей точки зрения должен выглядеть Большой Взрыв, породивший Другую Вселенную. Ответить на этот вопрос крайне затруднительно. Если учесть релятивистское ускорение времени, получается, что Другой Большой Взрыв обязан, с нашей точки зрения, длиться бесконечно долго. Любой здравомыслящий человек способен вообразить себе бесконечно долгое сжатие , но вообразить бесконечно долгий взрыв невозможно. Бесконечно долгий взрыв, это все равно что вообще никакого взрыва. Мы приходим к противоречию – взрыв есть, но его нет. Следовательно, мы видим не расширение Другой Вселенной, а ее сжатие, то есть время в Другой Вселенной идет в противоположную сторону. Поскольку противоположных сторон существует только две, то и Вселенных на свете только две – Наша и Другая. Вот и все доказательство.

Уже задолго до финального аккорда, я заметил, что с физиономией Казимира Цанса стали происходить какие-то странные метаморфозы: он сморщил нос и все, что было у него вокруг носа – как если бы на нос к нему уселась оса. Затем он стал мелко трясти головой – очевидно, чтобы согнать невидимую осу. При этом он издавал частое прерывистое сопение. Внимательно приглядевшись, я понял, что Цанс попросту смеется.

– Браво, браво! – различил я сквозь сопенье.

– Может, на бис?

– Увольте, – затряс он руками так же часто, как головой. – Но ваше так называемое доказательство меня искренне повеселило. Я даже готов простить вам то, что вы ни черта, повторяю, ни черта не поняли в моих статьях!

Браво, интервью спасено!

– Вы находите это доказательство ошибочным?

– Знаете что, бросьте читать научные статьи. Читайте учебники.

Интеллигентные ученые говорят не «идите лечитесь», а «читайте учебники».

– Список взять у Ливей? – спросил я.

– Я сам составлю, – парировал Цанс.

– Хорошо, ловлю на слове. Но вернемся к Чарльзу Корно. Скажите, в его словах или письмах не было чего-то такого, что могло бы подсказать причину, по которой его убили. Например, что-нибудь связанное с игрой, над которой он работал перед смертью. Или с прошлой игрой… В общем, что-нибудь…

Цанс нахмурился.

– Я слышал, убийца арестован. Какие-то личные мотивы, насколько мне известно.

– А если это не так? Что если убийство связано с игрой?

– Убийство с игрой… – седые брови поползли вверх, хотя, казалось, куда уж выше: брови у профессора и так были, как у филина, – и с завитками. – Нет, мне кажется, это маловероятно.

– А с научной работой?

– Он ее практически забросил.

– По материальным соображениям?

– Не только. Понимаете, от науки все требуют немедленных результатов. А я всегда говорил, что важен не результат, а понимание. Понимание законов природы. Корно не был против такой точки зрения, пока понимание позволяло добиваться результатов, например, предсказывать поведение той или иной физической системы.