Никита долго молчал, обдумывая ответ. Замечание соседа оза¬дачило его крепко. То, что дочь его Ольга научилась на коне ска¬кать да на шпагах драться,— это уж действительно срам. Это надо пресечь.

—      Спасибо, что прямо, а не за глаза сказал. Правда твоя, за дочерью глядеть не успеваю. Семка да Гришка хоть и ведут тор¬говлю, все равно молоды и неопытны. Мечусь меж Кафой и Суро- жем, да и в Москву почаще твоего хожу. Руки до Ольги не дохо¬дят. Ужо приложу как-нибудь.

Когда Егор ушел, Никита приоткрыл дверь зала и ггозвал:

—      Кирилловна! Ольга дома?

—      В горенке нарядами любуется. Слава богу, пригожее ее да наряднее и во всем городе нет.

—      Зайди с ней ко мне. Поговорить хочу.

Ожидая дочь, Никита напустил на себя суровость. В душе и вза¬правду закипел гнев за своевольницу. «Вот распишу трехвосткой — будет знать».

Но как только Ольга вошла, в зале словно посветлело. Как чув¬ствовала она, оделась во все русское, родное, милое. Аксамитовый летник с яхонтовыми пуговицами облегал стройный стан Ольги плотно и красиво. Широкие кисейные рукава, собранные в мелкие складки, перехватывались повыше локтя алмазными запястьями. Длинные русые косы спускались за спину, на голове золоченый ко-кошник с жемчужными поклонами. Ноги обуты в сафьяновые сапо¬ги с голубыми нашивками. «Верно сказала мать — пригожее Ольги нет в Суроже»,— подумал Никита. Смягчилось сердце его, однако виду не подал, решил поговорить с дочерью строго.

Ольга с глубоким поклоном произнесла:

—      Повелел быть, батюшка? Я тут.

—      Смиренна, словно овца,— как мог суровее, сказал отец,— Чувствуешь, что недаром позвал, срамница!

—      Опомнись, отец, што ты плетешь! — всплеснула руками Ки¬рилловна.— Да какая она тебе срамница. Девкой в городе не на¬хвалятся.

—      Помолчи, старая. Ничего не знаешь ты. Егорка Мечин глаза бесстыдством Ольгиным колет. На шлагах с Яшкой, консуловым сыном, дралась, на лошадях, словно басурман-татарин, скачет, гре¬ховодные песни фряжские поет?!

—      Кому веришь, отец? Егорке Мечину. Сам он бесстыдник. Оболгал, поди, нашу Оленьку,— сказала Кирилловна.

—      Не оболгал,— тихо, но твердо сказала Ольга.— Верно то — на шпагах драться умею, на коне скачу, а песни пою, какие и все поюг.

—      Да ты что? В своем ли уме?—повернулась к ней мать.— Да срам-то какой! Да я в твои-то года и говорить с парнями не смела!

—      Я ведь, батюшка, не для худа все это делаю,— убежденно продолжала Ольга.— Время-то какое трудное идет. Люди кругом чужие. Я должна быть сильной, все уметь, все знать. Я твоей тор¬говле помощницей хочу быть. Разве это плохо?

—      Без тебя, поди, не обойдутся! — крикнула мать.

—      Не обойдутся. Мало нас, русских, здесь. Каждый человек на счету.

...Улыбнулся отец на ответ дочери, и снова в душу пришло спо¬койствие...

Утром из Кафы приехал Семен — старший сын. Имел в Кафе Чурилов лабаз да две лавки торговые, по нынешним временам тор¬говля немалая. Да и в Москве у Чуриловых в Суровском ряду свой лабаз.

—      Пора бы уж и о поездке в Москву подумать,— сказал Семен, когда все домашние дела были обговорены.

—      Все обдумано,— сказал Никита,— готовь повозки, загружай товаром.