Трудна дорога, измаялись люди, быстро тают их силы. Словно вехи на пути, лежат, раскинув сухие руки, умершие в дороге не¬вольники. Наконец, и татары поняли, что пленных надо подбод¬рить, и те, что владеют русской речью, скачут из конца в конец каравана и выкрикивают:

— Терпеть немного нада. Скоро отдыхать будем. Хороший мес¬то ОрЖапу — долго стоять нада. Приедет русская коназ, выкуп даст — домой пойдешь. Ждать нада!

И правда, скоро пахнуло горькой солью, впереди показались Сиваши и Ор-Капу — ворота Крыма.

Открываются высокие ворота крепости. Караван входит в город.

В Ор-Капу началась мена и торговля.

Тысячи пленных согнали на площадь около крепостной стены. Невольников группами водили по площади, делили на кучки, а по¬том снова сводили в десятки или же растаскивали попарно.

Сокол попал к татарину, которого звали Мубарек. К нему же привели и дружинника, который был в сече вместе с княжичем. Привязали его, правда, к другой веренице, но сидели они недалеко друг от друга. И говорили долго. Из рассказа его Василько узнал о последних часах боя.

—      На моих глазах зарубили княжича,— рассказывал дружин¬ник.— Налетели татары, обрушили на него удары сабель своих кривых. Пошатнулся в седле княжич, стал клониться на бок, сполз с коня... Татары дальше помчались, а я подскакал, сошел с коня, оттянул тело княжича в сторону. И гут бес, должно, попутал меня: ошибку я великую совершил. Свой шлем в сече утерял, панцирь на мне ветхий был, и удумал я переодеваться. Взял себе шлем княже¬ский, панцирь да и на плащ позарился- Вскочил на коня, глянул окрест, а Соколец уже весь в огне... И биться с татарами больше не пришлось. Дружинников всего ничего осталось, а татар — тьма- тьмущая. Тут и заарканили меня. А потом мучения главные нача-лись. Увидели татары на плаще знак княжеский вышитый да на шлеме метку, да панцирь дорогой — приняли меня за княжича.

До вечера таскали по княжеским хоромам, все указать застав¬ляли, где золото да каменья схоронены. Клялся и божился я, что не княжич, другие дружинники подтвердили — не верили... И до сих пор не верят. А князь с княгиней успели в шляхту ускакать. На землю пана Чапель-Чернецкого, говорят, татары не вступили, дружба, видно, у пана с татарами...

—      Что пан, что князь, что татарин — все одно разбойники,—• вмешался вдруг в их разговор стоявший поодаль мужик. Василько давно уже заметил, что он прислушивается к рассказу дружинника.

Сокол вскинул на него глаза. Мужик был высок и жилист. Голо¬ву его покрывала копна рыжих всклокоченных волос. Густые на¬висшие брови придавали лицу суровость. Выражение серых боль¬ших глаз менялось мгновенно: лукавый, насмешливый взгляд де¬лался вдруг колючим и злым.

—      Больно ты на язык остер,— заметил Сокол, глядя на рыже¬го,— и не выдержан. За такие слова голову оторвут — попомни.

—      Донесешь, што ли? — Рыжий посмотрел на него зло.

—      Ну-ну, не сверкай глазами. Тебя же уберечь хочу. Зовут- го как?

—      Вестимо как... Ивашка. А тебя?

—      Василько.

Рыжий рассмеялся.

—      Чего зубы сушишь? Нашел место для смеха.

—      Я думал, ты высокого роду — за князей слышь как заступил¬ся. А по имени глянул — из одного теста мы с гобой. У нас в дерев- нешке тоже так — если мужик не Ивашка, то обязательно Васька. И потом, если в нашей доле унывать — пропадешь скорее.

Василько вспомнил, как часто дерзил конвоирам этот мужик,, как доставалось ему больше, чем другим.