— Я же говорила… — наконец сказала Регина, — эта гадина все-таки нашла способ все ему рассказать. Тут и про тебя все в красках описано.

Иртеньев ответил уже другим голосом — в нем пропали шутливые нотки.

— Погоди ты переживать. Что значит ее слово против твоего? Тем более мадам уже мертва. Ты всегда можешь сказать, что она просто тебя ненавидела и мечтала очернить перед братом.

— Все равно это опасно… Она рассказала ему в письме. Леха все знает.

— Долго он не протянет.

— Ты это уже говорил! — В голосе Регины послышались гневные металлические нотки. — А если и на этот раз все обойдется? Он парень крепкий. Выкарабкается и сдаст нас ментам…

На этот раз Иртеньев промолчал. Видимо, документ они нашли серьезный.

— Ты как знала, что она письмо напишет, — наконец пробормотал дизайнер.

— Эта гадина обожала бумажные письма. Тонкая натура! Понятное дело: раз Леха слушать ее не стал, она воспользовалась почтой, — Регина хмыкнула. Послышался звук разрываемой бумаги.

— Надо сжечь, — посоветовал Иртеньев.

— Ты прав. И надо позаботиться, чтобы этот урод никогда не вышел из больницы. Мне надоела эта история с медленным отравлением. За полгода твои ядовитые пары его не убили.

— И что ты предлагаешь?

— У тебя же есть на примете бравые парни?

— Ты про Колесо и Борова? Забудь! Они дуболомы и действуют слишком топорно.

— А мне не нужен балет на льду, Ромочка. Пришли тихонечко, подушку к лицу приложили и тихо вышли.

— Не, мать. Это так просто не делается.

— Делается, Ромочка, делается. В конце концов, я тебе неслабые бабки плачу. Придумай что-нибудь.

Регина задвинула ящики и направилась к двери, Иртеньев двинулся за ней.

Вдруг дизайнер, словно опомнившись, произнес:

— Слушай, давно хотел спросить — зачем он тут эти портьеры уродливые повесил? По текстилю же моя контора отрабатывала…

Я похолодела. Морошин прикрыл глаза, ожидая неминуемой катастрофы.

— А это от папочки достались, — ответила Регина нарочито-елейным голоском. — Леша у нас жуть какой сентиментальный, ты же знаешь. Все вокруг сентиментальные до тошноты.

— Кроме тебя, — совершенно серьезно сказал Иртеньев.

Раскрылась и закрылась дверь. Шаги загрохотали где-то на лестнице.

Я выдохнула. Для уверенности мы простояли за шторами еще пять минут. Потом Морошин осторожно выглянул.

— Нога затекла, — прошептал он.

— Не двигайся, — таким же шепотом ответила я. — Если им придет в голову посмотреть на дом с улицы, могут заметить, что портьеры двигаются. Надо дождаться, пока эти двое уедут, — мы опять замерли каждый у своей стены.

Через некоторое время до нас донесся запах жженой бумаги. Потом Регина с Иртеньевым о чем-то поговорили в холле — слов было уже не разобрать. Наконец хлопнула входная дверь. Мы дождались, когда машина отъедет от ворот и скроется за поворотом у леса. Только тогда я вышла из-за своей шторы, ощущая, как трясется от напряжения и нервного возбуждения каждая мышца тела.

— Весьма неожиданно, — подал голос Лев Марсович, появляясь из-за портьеры как герой пьесы.

— Ты как всегда излишне деликатен, — не удержалась я, — это просто мать его долбаный разрыв башки. Хотя теперь в этой истории появился смысл.

— Ты считаешь? — усомнился следователь. — Так или иначе, улика уничтожена. Нам не на что опереться.