Жизнь в деревне мне осточертела. Я устала от бесконечной рабочей суеты, не дававшей мне ни отдыха, ни покоя, и мечтала жить в городе, где не надо вставать в пять утра, чтобы подоить корову. Однако мою мысль никто не разделял, хотя я упорно пыталась посеять ее в головах родителей, рассказывая о хороших школах и университетах. Отец все время твердил одно и то же: «Вырастешь — уедешь. А нам такая жизнь по душе — природа, тишина, идиллия. Что еще надо для счастья?» Для их счастья этого, возможно, было достаточно. Взрослые люди, уставшие от громкого мира, сконцентрированные на себе и своих отношениях, мечтающие об уединении, конечно, находили свое существование прекрасным и единственно возможным. Но мне лишние пять лет в этой глуши казались вечностью. И я поняла, что надо действовать.

Крысиный яд у нас имелся в избытке — отец воевал с грызунами всю мою сознательную жизнь. Они грызли обувь на чердаке, портили продукты и скреблись под полом с таким остервенением, словно собирались сожрать нас, прогрызя наконец ход в комнату. Не сомневалась, что рано или поздно это бы случилось. Упаковки с отравой лежали у отца на самом видном месте на террасе. Он никогда не думал, что это как-то может кому-то повредить.

Мне было двенадцать лет. Я знала, как рассчитать дозировку, чтобы убить крысу, щенка или кошку, но понятия не имела, сколько яда нужно подмешать, чтобы отправить на тот свет человека. Решила на всякий случай бахнуть побольше. Хотя был риск, что вкус пирога, куда я решила добавить отраву, изменится. Однако дело стоило риска.

В тот день отец уехал в город по делам, а я уговорила брата спуститься со мной в лес к реке и поиграть. Мы взяли мяч и большие пластиковые миски — в прибрежном леске было полно земляники. Мать махнула нам на прощание из окна — она все утро возилась с пирогами и была рада, что мы не будем путаться под ногами. Я уходила, зная, что в чашке ее вишневого компота, стоящей на столе, растворяется белый порошок. Люди потом болтали, что яд был в пироге, но я побоялась класть его в тесто, не зная, как отреагирует вещество на нагрев. К тому же в чашку с компотом легче было подмешать отраву незаметно. Мать обожала вишневый компот и всегда пила его, когда возилась на кухне.

По дороге к лесу я пыталась изображать веселость перед братом, и мне это хорошо удавалось. Я годами училась притворяться и достигла настоящего мастерства в искусстве дурачить людей. Тем не менее внутри у меня все горело — я понимала, сколь многое поставлено на карту. Все ли я правильно рассчитала? Будет ли меня защищать отец? В конце концов, решив, что тревогой делу не поможешь, я заставила себя переключиться на игру и старалась удержать Лешу на берегу как можно дольше. Все было сделано, оставалось только ждать. В любом случае, меня ждут перемены. И по сравнению с моей настоящей жизнью любой исход представлялся избавлением.

Мы вернулись с реки к вечеру. Дом уже был полон людей. Отец, черный от горя, сидел у стола в кухне, обхватив голову руками и протяжно, по-собачьи, выл. Мы с братом прошли через хмурый строй соседей, стоящих в нашем дворе.

— Что-то случилось, — прошептал Леша и потянул меня за руку в дом.

— Бедненькие, — сказала нам вслед одна из соседок и заплакала, утирая слезы краем своей застиранной футболки.

У входа в кухню мы застыли, глядя на отца. Он выглядел таким жалким — со своей всклокоченной бородой, залитым слезами лицом и красными глазами. Я не выношу мужских слез. Женских тоже, но мужские мне противны на каком-то физическом уровне — словно это атавизм, который природа сохранила по нелепой случайности. Он посмотрел на нас с выражением такой невыразимой тоски, что Леша тут же закричал, поняв, что произошло. Он кинулся к отцу, и они, обнявшись, затряслись в истеричных рыданиях. Я, ошеломленная, отошла к стене и присела на один из стульев.