— Зачем ты меня разбудил?

— Ты говорила во сне. Я решил, что тебе снится кошмар.

— Не помню.

Я приподнялась на локте и осмотрелась. Мимо нашего окна с грохотом пронесся встречный грузовой состав.

— Что я говорила?

— Что хочешь проснуться.

Так оно и было. Вчерашний день вымотал меня до предела, и, когда я заснула, он еще раз пронесся перед моим внутренним взором в виде сумбурного, психоделического сновидения, в котором не было ничего светлого.

Регину еще вчера забрала полиция, но ее рассказ, поведанный нам в машине по дороге к уваровскому РОВД, все не шел у меня из головы. Эта женщина была лишена каких-либо чувств, словно при рождении ей их просто не выдали. Я была наслышана о такого рода патологиях, но каждый раз, сталкиваясь с чем-то подобным, испытывала настоящий шок. Ощущение несовершенства мира наваливалось на меня тяжелым медведем, и я впадала в тревогу и депрессию. Куда проще с обычными преступниками, у которых имелся хотя бы внятный мотив. Но существование людей, подобных Регине, которые просто хотели убивать и могли это делать так просто, нагоняло на меня тоску и страх.

Морошин же внешне выглядел спокойным, словно вся эта история для него не являлась чем-то удивительным. Он сидел напротив и помешивал ложечкой чай в граненом стакане. Я даже смотреть не могла на то, как спокойно, после всего случившегося, он пьет чай из такого же стакана, как и тот, что сутки назад Регина передала нам с ядом.

Я отвернулась и стала глядеть в окно, где проносились освещенные фонарями полустанки и черной стеной мелькали хвойные леса.

— Я думал, у тебя нервы покрепче, — заметил следователь.

— Некоторые вещи просто не укладываются в голове, даже если ты с ними сталкиваешься не раз.

— Согласен. Но я привык к тому, что мир неидеален. Меня такое больше не шокирует.

— Тебя спасают твои правила, — улыбнулась я. — Мир легче принимать, когда все систематизировано на уровне ДНК.

— Ты меня упрощаешь, — обиделся Морошин, и, помолчав, добавил: — Я жалею только о том, что мы не смогли дослушать эту захватывающую историю.

Это была правда. Регина прервала свой рассказ, когда мы подъехали к обшарпанному зданию местного полицейского отделения. Основные моменты в ее истории были понятны, но у нас с Морошиным оставались вопросы. В частности, о том, что случилось с отцом Регины и как они с подельниками организовали убийство Полины Усольцевой.

— Меня смущает ее признание, — сказал Морошин. — С чего бы ей признаваться?

— Она призналась в простой беседе не под запись, — возразила я. — Вот увидишь — сейчас на допросах начнет заливать, что мы выбили у нее это признание силой, или вообще уйдет в несознанку.

— Гражданка Южная сядет в любом случае — покушение на жизнь, да еще и при свидетелях.

— Да еще и два раза — не забывай про яд в кофе, который она подсыпала нам в поезде.

Морошин кивнул, скрестив руки на груди:

— Да. Пока ты спала, мне отзвонился твой Кирьянов — стакан из-под этого пойла у проводницы изъяли. Чудо, что она приняла все твои инструкции всерьез. Наверное, ее тоже насторожило то, что кофе для нас среди ночи заказала какая-то незнакомая барышня. Сейчас улика в лаборатории, но в принципе я уже знаю, что они там найдут.

— Крысиный яд.

— Девочка привыкла пользоваться им с детства, а в критических ситуациях всегда обращаешься к проверенным методам.

— Как думаешь, ее признают невменяемой? — спросила я.

— Вряд ли, — покачал головой Лев Марсович, — нормальной ее не назовешь, но любой убийца в той или иной степени нездоров психически.