На кухонной скатерти бурели следы крови. Позже я узнала, что переборщила с ядом настолько, что кровь просто хлынула у матери из носа и ушей и она умерла тут же, за столом.

Сердце мое колотилось как бешеное. Я почти не отдавала себе отчета в том, что совершила, и на миг превратилась просто в маленькую девочку, лишившуюся матери. Слезы — освобождения, страха, ярости, тоски — сами полились по моему лицу, и никому не пришло в голову, что я плачу по какой-то своей, особой и неведомой другим причине.

Через день к нам опять пришел следователь, и они с отцом заперлись в одной из комнат. Брат лежал у себя в комнате, глядя в стену, а мне велели пойти погулять во двор. Михаил, так звали папиного друга, скользнул по мне тяжелым недобрым взглядом. Я съежилась и последовала отцовскому указанию. Прихватила с полки какую-то книжку и вышла из дома, стараясь не встречаться глазами со следователем. Мне показалось, что от него повеяло холодом, когда я случайно коснулась рукой его старого, в катышках, пиджака.

Во дворе земля была раскалена полуденным солнцем. Я обошла дом по периметру и остановилась напротив раскрытого окна, откуда хорошо был слышен разговор отца и его друга. Сунув книгу под мышку, я встала на скамейку и приоткрыла створку еще больше.

— Я тебе клянусь! — говорил Михаил горячим полушепотом. — Крысиный яд!

— Он у меня дома везде хранится! Это я виноват! Он случайно попал в чашку, — отвечал отец.

— О твоей дочери уже давно в окрестностях ходят нехорошие слухи. Все знают, что она травит животных.

— Это все грязные сплетни, бабская трепотня! — Отец рубанул ладонью по столу. — Неужели ты думаешь, что Гинка могла мать убить? Ты в своем уме?

Я поморщилась — отец придумал когда-то совершенно невыносимое сокращение от моего имени и вовсю его использовал, хотя я неоднократно давала ему понять, что меня оно не устраивает. Спрашивается, зачем давать мне имя Регина, если ты все равно не собираешься меня так называть?

— Подумай сам. Ты просто прячешь башку в песок. Но от такого не спрячешься, понял? Твоей дочери нужна помощь, а вам с Лешкой защита от нее.

— Ей двенадцать лет! Кто она, по-твоему? Профессор Мориарти?

— Скорее, кто-то из семейства Борджиа…

Отец покраснел от гнева, но я видела тень сомнения на его лице. Слова следователя вовсе не показались ему бредом. Удивительно, но страшно мне не стало. Скорее, чувство, охватившее меня, можно было назвать тревогой загнанного животного. Затаив дыхание, я слушала разговор и пыталась предположить — что предпримет отец? На чью сторону встанет? Я все поставила на карту.

Следователь еще долго пытался внушить отцу, что меня нужно куда-то сдать, обследовать, но тот упорно твердил одно:

— Никаких доказательств у тебя нет! Это бред! То, что произошло, — случайность!

В конце концов мне надоело слушать, и я ушла в тень садовых деревьев, где взобралась на ветку старой кривой яблони. Отсюда мне ничего не было слышно, но через пять минут я увидела, как следователь появился на пороге дома. Отец его не провожал. Мужчина посмотрел по сторонам, будто выглядывая меня, поправил ремень брюк и пошел на выход. Вскоре за забором завелась его машина и, выпустив сизое облако, уехала по дороге, ведущей в город. Я смотрела, как синяя крыша «Лады» плывет в полях среди высоких пряных трав.

На следующий день после похорон матери отец начал собираться. Я победила.