– Не понимаю.

– Мм? – спросил Хигсби.

– Снова стихи. Что такое «Бехштейн»?

– Контекст, пожалуйста.

– «Как старый Бехштейн, проданный за бесценок».

– Знакомое место… Ага, вспомнил. Не знаю, Анна. Я бы предположил, что это старинная разновидность ортотайпера. Во всяком случае, можно сказать наверняка, что это инструмент, имеющий клавиатуру…

– Хорошо, но если это ортотайпер, то зачем несколько человек, чтобы его нести? И почему на них надеты фартуки?

– Поэтический образ…

– Знаю, знаю. Но образ чего? А потом эта белиберда в конце: «Да, сэр, она моя милашка, да сэр, она моя милашка, да сэр, до самого Судного дня». Это вообще значит хоть что‑то?

– Одни строки кажутся нам осмысленными, другие – нет. Судя по обрывкам, которые попали нам в руки, в доэвпсихические времена писалось множество стихов, и большинство из них куда менее ясны, чем эти. Если хочешь знать мое мнение, часть их – просто ерунда, еще часть мы не можем понять из‑за устаревших слов и понятий, а то, что кажется нам самым бредовым, на самом деле имеет наибольший смысл.

Мисс Силвер одарила его скептическим взглядом.

– Ладно. Скажи, верно ли следующее: «писать надо так, чтобы изложить смысл максимально ясно и точно».

– Конечно верно.

– А вот и нет. Один фактор пропущен – краткость. В литературе, к которой ты привыкла, ясность и точность стоят на первом месте. Но в поэзии порядок таков: краткость, точность, ясность. Стихотворение – это компактно упакованный смысл. Обычный декларативный синтаксис занимает слишком много места, так что поэтам пришлось создать фантастически сложную структуру из аллюзий, символов, метафор, и невесть чего еще. Другими словами, чтобы выяснить смысл этого произведения Хаксли, нам мало исследовать дизайн и производство ортотайперов семидесятого года до аналоговой эры, архитектуру первого века нашей эры, точные взаимоотношения…

Хигсби прервался на полуслове, покрутил браслет часов и поднес циферблат к уху. Мисс Силвер бесшумно встала и взглядом спросила Хигсби. Он кивнул.

Под окошком выдачи и панелью управления кухонного автомата находилось большое холодильное отделение. Мисс Силвер открыла его, выкатила поддон на роликах и принялась вынимать оттуда цилиндрики кофейного концентрата, плоские овощные брикеты, картонные упаковки с капсулами фруктового сока – все помеченное большими буквами «ОП».

– Хорошо, – сказал Хигсби. – Будь поблизости от него. Через десять минут.

Он обернулся и некоторое время наблюдал за мисс Силвер. Стоя на коленях на ковре, она открыла плоский чемоданчик с зеркалом внутри, распустила уложенные в два пучка волосы и принялась сноровисто сооружать из них сложную башню кудряшек при помощи лака и заколок.

– Ты полагаешь, что прочла мои мысли? – сказал Хигсби.

– Ты сам пойти не можешь. Льюис провалит дело. Коста занят, а, кроме того, он может тебе понадобиться потом для отвлечения внимания.

Ее пальцы двигались быстро, но без суеты. Мисс Силвер обсыпала свои темные волосы золотистой и кремовой пудрой, отчего пышная прическа стала похожа на сладкий торт. Она позолотила брови и ресницы, и осторожно приложила к лицу плотную маску. Лицо, которое увидел Хигсби, ничем не напоминало лицо мисс Силвер. Оно было гладким и блестящим, словно металлическое. Сверкающие глаза, оттененные синим и зеленым. Рот – как окровавленный клинок.

Мисс Силвер была одета в опотровский женский костюм администраторов.