Мои знание о человеческом разуме – о твоем разуме – основаны на дедуктивном методе, огромных эмпирических познаниях и богатом жизненном опыте.
Я не побоялся экспериментировать со своим собственным разумом. Но душа моя болит, оттого что я не осмелился в достаточной степени изменить свой характер, который не вписывался в основную сферу моих занятий – психологию. Мне пришлось довольствоваться лишь частичным вмешательством в свою умственную деятельность.
Внимательные глаза священника показались Джарльзу бездонной пропастью, в которой таится опасность. Но что бы там ни говорил брат Домас, он врал. Ему не удалось изменить своей первоначальной сущности. Не удастся ему изменить и Джарльза.
– Правильно, – сказал брат Домас. – Оставайся таким же уверенным в себе. Это сделает тебя более ранимым, когда ты заново начнешь познавать мир. Итак, приступим!
Один за другим пришли в действие все аппараты в комнате. На Джарльза нахлынули галлюцинации, неизвестные звуки, странные запахи, таинственные прикосновения. Вызванные всем этим эмоции оказались куда сложнее и ярче, чем просто симпатические и парасимпатические, с которыми он уже был знаком. Возможно, та инъекция, которую он получил, вызвала обострение его и без того развитой чувствительности. Джарльз боролся изо всех сил. Ему пришлось до боли сжать челюсти и закусить губу, чтобы сдержать рвущийся наружу истерический хохот. Но все усилия оказались тщетны, и он громко и бессмысленно рассмеялся. Он потерял над собой контроль. Потом по его лицу потекли слезы беспричинной тоски, и он зарыдал так горько, будто у него разрывалось сердце от безвозвратной потери.
Потом он сдерживал злость, сдавливающую грудь; боролся со страхом, парализовавшим каждую клеточку его организма. Но все эти усилия были напрасны. Создавалось впечатление, что он полностью потерял власть над собственным телом. Джарльз беспомощно взирал на себя со стороны, мучаясь от стыда и отчаяния. Тем временем брат Домас, подобно искусному музыканту, проверяющему возможности своего клавикорда, извлекал из Джарльза по очереди всевозможные чувства и эмоции.
Теперь комната погрузилась в полумрак. От приборной панели, располагавшейся позади брата Домаса, тянулись в этой темноте не менее дюжины световых столбцов, переливающихся различными оттенками всех цветов. Столбцы меняли цвет в зависимости от ритма физиологических и нервно‑психических реакций Джарльза. Домас непрерывно следил за ходом эксперимента. Не поднимая рук от контрольной панели, он постоянно сверял состояние Джарльза с показаниями световых столбцов.
От чувств к мыслям, от тела к разуму, вторжение в чужую жизнь развивалось успешно. Джарльзу почудилось, будто его разум – планета, а сознание – это освещенная ее сторона, на которую воздействует безжалостная сила. Пытаясь спастись, он старался осознать те идеи, которые составляли сущность его натуры, но они навсегда пропадали во мгле обратной стороны сознания. Так, слова, которые необходимо было вспомнить, никак не приходили на ум.
Но другая, темная часть разума посылала ему множество давно забытых мыслей и явлений, о которых в былое время он не вспоминал даже во сне. Это были тончайшие антипатии, мелочные обиды, мимолетная зависть – все, что когда‑то на мгновение охватывало его, а затем бесследно гасло.
Перед ним пронеслась вереница воспоминаний. Детство, первое признание в любви, трели соловья. Шарлсон Нория, еще незнакомая ему девушка, только что приехавшая в Мегатеополис. Страх перед хулиганами, драка, работа в поле. Затем, воспоминания раннего детства. Он лежит в каком‑то «ящике», удивленно рассматривая мир гигантов. Лицо юной женщины, склонившейся над ним – это лицо матери. И вот, наконец, то ужасное сумрачное место, где неодушевленные предметы живут собственной жизнью и являются символами незримых сил, где слова – магические формулы заклинаний и приказов.
Потом исчезли и слова. |