Первый дьявол пролетел над оцеплением вокруг трибуны, на которой стоял проповедник, и начал окутывать священника черным дымом. Это продолжалось до тех пор, пока фигура проповедника не исчезла окончательно в этой непроницаемой пелене.

Еще два кружили над Статуей Великого Бога, окутывая его голову, туловище и руки густой чернильной тьмой. На огромном лице Бога всеобще сияла снисходительная улыбка, казавшаяся теперь идиотской и неуместной. А затем, из громкоговорителя, расположенного в разинутом рту Бога, раздалось раскатистое мычание.

– Прости! Прости, хозяин! Не уничтожай меня! Я скажу всю правду! Я слуга Сатаны! Мои священники лжецы! Всеми нами правит Сатана!

Остальные дьяволы начали стрелять в обзорный стенд. Первосвященники с побледневшими от страха лицами бросились наутек. Они отбежали уже на достаточно большое расстояние, как вдруг раздался страшный взрыв, и все поплыло перед их глазами. Наконец‑то, выполняя команду Гонифация, Контрольный Центр Собора накрыл Высший Совет колпаком защитного поля. Дьяволы рванулись в сторону.

И вдруг в тишине, которая наступила посреди этого хаоса, раздался спокойный и обреченный голос Серсиваля. Все время, пока шло «празднование» Великого Возрождения, старый фанатик не проронил ни слова. Он только мрачно и подавленно смотрел перед собой, иногда тряся головой и что‑то бормоча себе под нос. А теперь он заговорил.

– Я спрашиваю, кто устроил этот спектакль? Бог итак уже давно устал от нашего безверия. Теперь он покинул нас. Он оставил нас на милость Сатаны. Только молитвы и абсолютная вера могут еще спасти нас, если еще не поздно.

Никто из первосвященников не посмотрел в его сторону, однако создалось полное впечатление, что он высказывает их тайные помыслы. Они стояли неподвижно – одинокие люди, объединенные страхом – страхом, который оказался сильнее, чем высокомерие Гонифация.

И только в тяжелом, напряженном взгляде Джарльза, уставленном на Серсиваля, появилось какое‑то подозрение. Только сегодня он впервые увидел лидера Фанатиков и услышал его голос. Память прежнего Джарльза боролась в нем с рассудком Джарльза нынешнего. И в этой борьбе победило его новое «я». Он принял такое решение, которым он, «нынешний», мог бы гордиться.

Он чувствовал, как волны угрызений совести, смешанных с чувством вины, накатываются на его сознание, словно говоря ему, что он совершает нечто непростительное, преступное, от чего земля содрогнется в отвращении. Но он сумел подавить в себе это чувство, как человек подавляет позывы к рвоте.

Джарльз направил луч карающего жезла в спину человека, облаченного в великолепную, расшитую золотом рясу, на фут ниже пергаментной кожи черепа, обрамленного седыми волосами.

Тем временем Гонифаций уже спешил навстречу Джарльзу. Остальные

первосвященники устремились за ним, ошеломленные увиденным злодеянием, когда у них на глазах, извиваясь в смертельной агонии, упал раненый фанатик. Джарльз закричал им:

– Это его голос я слышал в Палате, где происходил Шабаш! Он – Асмодеус! Главарь Новой магии!

Бросившись вперед, к телу Серсиваля, он разорвал на нем алую рясу, прожженную лучом. К тощему костлявому торсу старика прислонилось мертвое исхудалое существо, погибшее от того же луча. Серебренная шкурка антропоида была измазана кровью, изможденное личико, искаженное от боли, казалось мрачной карикатурой на лицо его «брата». Священники смотрели на них, не веря своим глазам.

Наконец‑то были сорваны все маски.

Гонифаций всматривался в обоих «братьев», лежащих на земле. Казалось, что накрытый защитным колпаком помост превратился в безмолвный центр вселенной, где остановилось время. И весь мир теперь кружился вокруг него.

Недовольство толпы, находящейся за границами силового поля, после временного затишья вспыхнуло еще с большей силой.