|
Здесь он разыскал валявшийся без присмотра комель толстого дерева и положил на его срез свой камень. Он знал, что он не вправе касаться этого мрамора, что подобное своеволие означает мятеж, бунт против власти и отвергает ту железную дисциплину, которую утверждал в Садах Бертольдо. Что ж, иного пути нет – он все равно не отступит, если даже отец и исполнит свою угрозу; если же Бертольдо прогонит его из Садов, пусть это будет после того, как он закончит «Фавна», – ведь именно ради работы с камнем его и взяли сюда в свое время. Руки его нежно оглаживали камень, выискивая в нем каждый затаенный выступ, каждую грань. За весь год он еще ни разу не прикасался к белому, пригодному к делу мрамору. «Почему, – спрашивал он себя, весь дрожа, – почему я так волнуюсь?» Белый, как молоко, мрамор был для него живым, одухотворенным существом, которое ощущает, чувствует, судит. Он не мог себе позволить, чтобы его застали врасплох и видели, как он томится и жаждет. Это был не страх, а благоговение. Где то в глубине своего сознания он слышал: «Это любовь». Он не испугался, он не был даже удивлен. Он просто принял это как факт. Самое важное для него, чтобы любовь не осталась без ответа. Мрамор был героем его жизни, его судьбой. До этой минуты, пока его руки ласково и любовно не легли на мрамор, он влачил свои дни словно бы в смутном сие. Только к одному он стремился все эти годы: ваять из белого мрамора, быть скульптором. Ничего большего он не хотел, По он не согласился бы и на меньшее. Он принес инструмент Торриджани и начал работать – без предварительных рисунков, без восковой или глиняной модели, даже без каких либо пометок углем на жесткой поверхности камня. Им двигал голый инстинкт, в его воображении стоял лишь один образ – прочно врезавшийся в память «Фавн» из дворца, лукавый, пресыщенный, порочный, злой и в то же время бесконечно обаятельный. Он прижал резец к камню и нанес по нему первый удар молотком. Вот где его настоящее дело. Разве не срослись, не слились воедино и он сам, и мрамор, и молоток, и резец? 10 «Фавн» был закончен. Три ночи работал Микеланджело, скрываясь на задах, подальше от павильона, три дня он прятал свое изваяние под шерстяным покрывалом. Теперь он перенес его на свой верстак, в мастерскую. Теперь ом хотел услышать, что скажет Бертольдо, – смотрите, вот его «Фавн», с полными, чувственными губами, с вызывающей улыбкой, зубы у него сияют белизной, а кончик языка нахально высунут. Микеланджело усердно полировал макушку «Фавна», смачивая ее водой и натирая песчаником, чтобы уничтожить следы от ударов инструмента, как вдруг в мастерскую вошли ученики, а следом за ними Лоренцо. – Ах, это «Фавн» из моего кабинета! – воскликнул Лоренцо. – Да. – Ты лишил его бороды. – Мне казалось, что без бороды будет лучше. – А разве не должен копиист копировать? – Скульптор – не копиист. – А ученик? Разве он не копиист? – Нет. Ученик должен создавать нечто новое, исходя из старого. – А откуда берется новое? – Оттуда же, откуда берется все искусство. Из души художника. Мальчику показалось, что в глазах Лоренцо что то дрогнуло. Но прошла секунда, и взгляд их принял обычное выражение. – Твой Фавн очень стар. – Он и должен быть старым. – В этом я не сомневаюсь. Но почему ты оставил у него в целости зубы – все до единого? Микеланджело посмотрел на свою статую. – Да, рот я ему сделал совсем по иному. |
