|
– И, однако, линии обозначены четко, – сказал Лоренцо. – Это называют «след железа»: инструмент сам собой делает круговое движение, воспроизводя рисунок волос. – Камнерезы называют это «длинный ход», – заметил мальчик. – У Мино была тонкая душа, – продолжал Лоренцо. – Техника у него отнюдь не подменяла чувство. Но этот бюст отца – первый мраморный портрет, который был изваян за всю историю Флоренции. – Первый! Ну и смельчак же этот Мино! Затем последовала секунда молчания, и вдруг лицо Микеланджело залилось пунцовой краской. Сгибаясь в пояснице, он неуклюже поклонился. – Я забыл приветствовать вас, мессере. Меня взволновала скульптура, и я тут же начал трещать, как сорока. Лоренцо приподнял руку. – Я прощаю тебя. Сколько тебе лет, Микеланджело? – Пятнадцать. – Кто твой отец? – Лодовико ди Лионардо Буонарроти Симони. – Слыхал это имя. Лоренцо открыл стол, достал из него пергаментную папку и вынул из нее, раскладывая на столе, десятка три рисунков. Микеланджело не верил своим глазам. – Да ведь эти рисунки… мои. – Именно так. – Бертольдо мне сказал, что он уничтожил их. Лоренцо слегка наклонился над столом, чтобы взглянуть в глаза мальчику. – Мы ставили на твоем пути немало препятствий, Микеланджело. Бертольдо – тяжелый по натуре человек, он постоянно придирается и редко хвалит, еще реже что либо обещает. Мы просто хотели убедиться… крепок ли ты в кости. Нам было ясно, что ты с талантом, но мы не знали, есть ли у тебя упорство. Бели бы ты покинул нас из за того, что тебя обходили похвалой и не платили никаких денег… В чудесной комнате, пропитанной запахом пергаментных свитков, кожаных переплетов и свежеотпечатанных страниц, наступила тишина. Микеланджело блуждал взглядом по стенам и полкам, видел надписи на дюжине языков, ничего не разбирая в них. С чувством отчаяния Он стиснул зубы, язык у него словно прирос к небу. Лоренцо поднялся из за стола и стал сбоку от мальчика. – Микеланджело, у тебя есть задатки ваятеля. Мы с Бертольдо убеждены, что ты способен стать наследником Орканьи, Гиберти и Донателло. Мальчик молчал. – Я хотел бы, чтобы ты переехал к нам и жил в моем дворце. Как член семейства. Отныне тебе надо сосредоточиться только на скульптуре. – Больше всего я люблю работать с мрамором. Лоренцо усмехнулся: – Никаких благодарностей, никакой радости по поводу переезда во дворец Медичи. Только и речи, что о твоей любви к мрамору. – Разве не поэтому вы и пригласили меня? – Разумеется. Можешь ли ты привести ко мне отца? – Хоть завтра. Как я вас должен называть? – Как тебе хочется. – Только не Великолепный. – Почему же? – Какой смысл в комплименте, который можно слышать днем и ночью… – …из уст льстецов? – Я не говорю этого. – Как ты меня называешь мысленно? – Лоренцо. – Ты произносишь это с любовью. – Так я чувствую. – Не спрашивай меня в будущем, чем именно ты должен заниматься. Я склонен ожидать от тебя неожиданного. Граначчи снова вызвался замолвить за друга слово перед Лодовико. Тот никак не мог уразуметь, о чем Граначчи хлопочет. – Граначчи, ты толкаешь моего сына в пропасть. – Дворец Медичи – отнюдь не пропасть, мессер Буонарроти; говорят, это самый прекрасный дворец в Европе. – Ну, а что это значит – каменотес в прекрасном дворце? Он там будет все равно что грум. |
