После этого молодые спецназовцы, или антиразведчики, как все чаще называл их Афанасий Максимыч, стали заниматься семь дней в неделю.

    Руки Шурика густо покрылись царапинами и порезами от шпажных клинков Родьки и Мишани, от которых не спасали кольчужные рубахи. Все его тело ныло от ссадин и синяков, полученных в схватках с братом Григорием. Суставы, вывернутые братом-борцом, казалось, никогда уже не перестанут напоминать о себе острой болью при каждом движении. Промежность была напрочь отбита седлом. Короче - боль от новых сапог, казавшаяся ему непереносимой пару месяцев назад, представлялась теперь чем-то незначительным и почти желанным. И совсем не из-за того, что сапоги наконец-то разносились…

    Просыпаясь затемно, курсанты возвращались в свои кельи чуть ли не за полночь да еще и ночью бывало вскакивали по тревоге, усаживались в седла и неслись за много верст, чтобы, будучи оставленными в черном ночном лесу, самостоятельно искать обратную дорогу или, окопавшись в снегу возле развалин старого, заброшенного скита, вести прицельный огонь по свечкам, вспыхивающим то тут, то там в маленьких его оконцах.

    А еще по ночам в памяти Шурика всплывали острые сюжеты, почерпнутые у господина д'Обинье…

    Ему снился яркий, морозный, солнечный день и веселое, ярмарочное гуляние перед парижским Кремлем - Лувром. Толпы радостного разночинного народа перекатывались по площадям, а над их головами в звенящем, искрящемся воздухе перекатывался торжественный колокольный перезвон. В приподнятом, праздничном настроении Шурик бродил в толпе от веселых уличных вертепов со всевозможными Петрушками к менестрелям, распевающим древние былины, от шарманщиков с ручными медведями к факирам, глотающим шпаги, и только было собрался засадить собственный клинок в пасть очередному кудеснику да посмотреть, что из этого получится, как увидел огромную поленницу со столбом посредине. На таких в Европе обычно сжигали еретиков, и именовались они здесь «аутодафе». А в следующее мгновение заметил шайку инквизиторов, тащивших на костер деву, закованную в рыцарские доспехи. Память подсказала, что это дева не простая, а Орлеанская и ее сейчас должны сжечь заживо. Толпа зевак окружила место казни, и Шурик с трудом протиснулся поближе к поленнице, размышляя: не стоит ли, пока суд да дело, порубать всю эту инквизиторскую сволоту на мелкие кусочки и освободить Жанну д'Арк? Однако, пока он размышлял об этом, Жанна, которую привязывали к столбу над поленницей, сама вырвалась из рук палачей и, воздев руки к небу, заорала:

    - Люди добрые! Не виноватая я! Не меня казнить нужно! Вот ОН! - Кулак в стальной перчатке опустился в направлении Шурика, и палец, закованный в броню, ткнул прямо в него. - Он - вражеский диверсант! Его и нужно казнить!

    И, прокричав это, Жанна соскочила с поленницы, подбежала к остолбеневшему Шурику, громыхая железными рыцарскими башмаками, и, вцепившись в него своими стальными клешнями, потащила на костер! Заверещав от ужаса, разведчик попытался вырваться из ее рук, но у него ничего не вышло (если сон исторически достоверен, то эта Жанна была посильнее Мишани из Малоярославца!), потом начал лупить ее шпагой, пытаясь найти щель в броне, но и в этом успеха не добился, а костер со стоящими рядом и улыбающимися довольно инквизиторами был все ближе и ближе…

    - Отпустите, тетенька!!! - не своим голосом завопил Шурик, извиваясь в стальных объятиях.