- Хорош, парни! - громче прежнего скомандовал брат Григорий.

    Родион с Мишаней опустили наконец-то шпаги и, тяжко, надсадно дыша, принялись утирать с лица пот и кровь.

    Шурик тоже расслабился, почти выронив свое оружие, и отлип от стены, в которую супротивники едва не вогнали его.

    - Живой? - спросил инок, поднимая шпагу и поддерживая самого Шурика под локоть.

    - Живой, - не очень уверенно ответил тот и, опершись на перила галереи и отвернувшись от церковных куполов, схаркнул вниз жирную, липкую, густую слюну, заполнившую весь рот и мешавшую дыханию.

    Живой вроде, думал Шурик, прислушиваясь к сумасшедшей канонаде собственного сердца и хриплой работе легких, напоминавших рваные, сипящие и свистящие кузнечные меха.

    Вроде живой. Он обернулся к своим оппонентам, устало присевшим у стены. Нет, он не испытывал к Родиону с Михаилом ровным счетом никакой неприязни или, боже упаси, злости. Как раз наоборот. Глядя на них и вспоминая острые, точные, полновесные удары, принятые им за последние пять минут, Шурик чувствовал только гордость. Подлинную гордость наставника, чьи ученики уверенно двигались вперед и вверх, росли не по дням, а по часам. Родион и Мишаня крепко поднабрались мастерства, хотя о настоящем классе говорить конечно же еще не приходилось. И все же если поодиночке они еще и не были в силах составить ему достойной конкуренции, то, наваливаясь купно, запросто могли загнать в угол и поклевать как следует. Сам-то он постигал фехтовальное искусство куда медленнее. Ну если припомнить, они с Маркизом и занимались-то совсем не так рьяно…

    Нет, эти три месяца прошли недаром, подумал Шурик. Смена росла вполне достойная. Случись ему оступиться, будет кому подхватить упавшее знамя. Особенно если после его отъезда тренировки не прекратятся.

    - Давай-ка кольчугу, - велел брат Григорий, и Шурик, ухватившись за металлические колечки воротника, стянул тяжелую рубаху через голову.

    Потом повел плечами, всем телом ощущая ноющие ссадины и набухающие кровоподтеки. Да, сегодня друзья-приятели, спарринг-партнеры окаянные, отделали его от души!

    - Тулуп набрось! - распорядился строгий инок. - Застудишься.

    Чувствуя холодные язычки ветра, пробиравшиеся под мокрый кафтан и стремительно выстуживавшие вспотевшее, разгоряченное тело, юноша вздрогнул и, подхватив тулуп, поспешил укрыться от мороза. Афанасий Максимыч без устали повторял, что сейчас ни сам Шурик, ни Мишаня с Родькой себе не принадлежат и обязаны беречь здоровье для службы Отечеству…

    Оглянувшись, Шурик заметил, что друзья-приятели уже спускаются вниз, и хотел было последовать за ними, но шум, донесшийся со двора, привлек его внимание. Вернувшись на галерею, он увидел, как монастырские ворота распахнулись и на двор влетела кавалькада (память услужливо подсунула почерпнутое из книг иностранное слово) из четырех богатых троек и двух десятков верховых казаков. Из первой тройки выбрался Данила Петрович, из второй Игнатий Корнеич с Афанасием Максимычем, а из остальных - малознакомые или вовсе не знакомые Шурику люди, периодически мелькавшие в монастыре в последние три месяца.

    - Тулуп запахни! Дрожишь вон весь! - бросил брат Григорий в тот самый момент, когда боярин нашел взглядом юношу и взмахом руки велел ему спускаться вниз, на двор.

    Шурик прекрасно понимал, что дрожь эта вовсе не от холода. Однако спорить не стал и, запахнувшись поплотнее, согласно кивнул:

    - Да, холодновато…

    - Да, холодновато! - согласно кивнул Игнатий Корнеич, застегнув ворот богато расшитой купеческой косоворотки. - Обычно в Феодосии в эту пору гораздо теплее!

    Шурик, не имевший ровным счетом никакого представления, как обычно бывает в эту пору в Феодосии, тем не менее спорить не стал, во все глаза глядя вокруг себя, как и положено настоящему разведчику, вышедшему на тропу войны.