|
— Однако… Анна, а что плохого в том, что мужчина возвращается с войны победителем, а женщина радостно держится за его стремя, выбежав навстречу с сияющими глазами? — Ничего плохого. — Отчего же вы… — На войне ещё и убивают, дорогой Шарль. И далеко не все возвращаются со славой. Я уже пережила одну утрату, не хотелось бы во второй раз… — Ба! — воскликнул д'Артаньян со всей бесшабашностью своих девятнадцати лет, великолепного возраста, когда слово «смерть» предстает чем-то далеким и отвлеченным, всегда настигающим других. — Как говорят у нас в Гаскони — нужно только не произносить слово «смерть» вслух, и все обойдется. Знаете, у нас есть старая легенда. Однажды один рыцарь гулял по кладбищу и увидел прекрасную златовласую девушку. Он влюбился с первого взгляда и предложил ей стать его женой. Она согласилась, но попросила его обещать, что в её присутствии никогда не будет произнесено слово «смерть». Он охотно пообещал, сгорая от любви… — Вы забыли упомянуть, что в руке у неё была белая лилия. — Вы знаете эту легенду? — воскликнул д'Артаньян. — У нас в Нормандии её тоже рассказывали… — Тогда вы должны знать, что было потом. Молодые жили счастливо, но однажды приглашенный в замок менестрель запел грустную песню о небесах и смерти. И прекрасная жена рыцаря стала увядать, как цветок от мороза, становиться все меньше и тоньше, пока не обернулась окончательно белой лилией. — Вот именно, — сказала Анна. — «В смятении выбежал рыцарь из замка, и во мраке ночи сыпались с неба лепестки белых как снег khkhi…» — Все верно… Но к чему я это веду? Не произнеси этот олух невзначай слова «смерть», все так и осталось бы прекрасно! — Это легенда, Шарль. А есть ещё и жизнь… И она порой грустна. — Не надо о грустном. Как-то незаметно мы перескочили на беседу о смерти… — Все из-за вашего азартного желания отправиться на войну, будто это увеселительная прогулка. А я не хочу вас потерять… потому что я все же люблю вас, Шарль… Глава шестая Невинный блеск алмазов Д'Артаньян давно уже успел убедиться на собственном опыте, что ожидание — пожалуй, самая тягостная вещь на земле, уступающая только смерти. Однако что такое настоящее ожидание, мучительное и исполненное тревоги, он понял только сейчас, прохаживаясь в Саду прудов королевского дворца Хэмптон-Корт, возле каменного столбика с каменной же фигурой геральдического единорога. Совсем недалеко от него сияли мириадом свечей высокие окна дворца, доносилась музыка — что же, это, по крайней мере, свидетельствовало, что бал продолжается, как ни в чем не бывало, а значит, Анна то ли успела совершить задуманное кардиналом и остаться незамеченной, то ли не улучила ещё момента… Последнее предположение было хуже всего. В разгоряченном мозгу д'Артаньяна вихрем проносились удручающие картины полного и окончательного краха: вот её заметили срезающей два из двенадцати подвесков, то ли сам Бекингэм, то ли окружающие, вот её влекут в тюрьму, в сырой сводчатый подвал… Он пытался успокоить себя напоминанием об очевиднейших вещах: даже если кто-то заметит её проделку, вряд ли свяжет это с поручением Ришелье, с утонченным замыслом, имеющим целью скомпрометировать королеву Франции; всё это могут посчитать обычной шуткой или проказой влюбленной женщины, возжелавшей заполучить какую-то вещественную память о своем предмете обожания, — примеры известны и многочисленны как для мужчин, так и для женщин. |
