|
В разгоряченном мозгу д'Артаньяна вихрем проносились удручающие картины полного и окончательного краха: вот её заметили срезающей два из двенадцати подвесков, то ли сам Бекингэм, то ли окружающие, вот её влекут в тюрьму, в сырой сводчатый подвал… Он пытался успокоить себя напоминанием об очевиднейших вещах: даже если кто-то заметит её проделку, вряд ли свяжет это с поручением Ришелье, с утонченным замыслом, имеющим целью скомпрометировать королеву Франции; всё это могут посчитать обычной шуткой или проказой влюбленной женщины, возжелавшей заполучить какую-то вещественную память о своем предмете обожания, — примеры известны и многочисленны как для мужчин, так и для женщин. Наконец, здесь, как и во Франции, не принято бросать в тюрьму знатных дам по столь ничтожному поводу, как кража подвесок на балу, и Анну надежно защищает от многих неприятностей её пол — это с мужчинами, будь они знатны, принято обходиться гораздо более бесцеремонно. Знатных дам не принято пытать и заключать в темницу — для этого нужны не в пример веские основания — например, претензии на престол, как это было с леди Джен Грей19, отравление мужа при столь вопиющих обстоятельствах, как случилось с матушкой принца Конде, или попросту брак с насолившим всем фаворитом, достаточно вспомнить о печальной участи Леоноры Галигаи…20 Но от того, что он себе все это внушал, легче на душе не становилось — они могли предусмотреть не все, даже великий Ришелье не более чем смертный, кто-то мог предупредить Бекингэма, а он человек злобный и мстительный, как все слабодушные авантюристы, взобравшиеся на вершину не благодаря уму или способностям, а исключительно с помощью пронырливой беззастенчивости в средствах… Потом его стало беспокоить другое — показалось, что он мог перепутать условленное место, и Анна с Рошфором сейчас тщетно ждут его совсем в другом уголке парка. Сделав над собой нешуточное усилие, д'Артаньян дословно вспомнил их разговор перед отплытием из Лондона — нет, все правильно, речь шла именно о Саде прудов, где когда-то располагались рыбные садки королевской кухни, и thcsp` единорога была здесь одна-единственная, это солнечных часов не менее полудюжины, потому их и не выбрал Рошфор в качестве места встречи… Он встрепенулся, подался вперед — но это оказалась совершенно незнакомая парочка, весело болтая, она удалилась в глубину темных аллей с намерениями, понятными даже тому, кто по-английски знал лишь одно-единственное слово «уиски»… — Д'Артаньян… Он резко обернулся, от неожиданности хватаясь за шпагу, но тут же узнал Анну и Рошфора, одетого совершенно по английской моде и неотличимого от лондонского светского повесы. — Ну что? — шепотом воскликнул д'Артаньян. Анна молча подняла руку, разжала пальцы. На её ладони в ярком свете, падавшем из дворцовых окон, невинно, чисто, нежно переливались радужными отблесками алмазы чистейшей воды, числом около дюжины — две подвески, крохотная кучка прозрачных камней, сулившая надменной испанке, королеве Франции, немало неприятных минут. И гасконец вновь подумал: «Жалко, что нашего короля именуют Людовик Тринадцатый, а не Генрих Восьмой — все было бы иначе…» Он извлек заранее припасенный замшевый мешочек, опустил в него камни, тщательно затянул шнурок и спрятал на груди почти невесомую ношу, на других весах, не имевших ничего общего с ювелирными, весившую неизмеримо больше. |
