|
Однако здешние архитекторы, должно быть, давным-давно предусмотрели такие побуждения у своих постояльцев и приняли соответствующие меры: и скамейка, и стол оказались намертво прикреплены к полу с помощью ржавых железных скоб и барочных гвоздей. Одна лишь непонятная лохань годилась в качестве стенобитного орудия, поскольку стояла свободно, но взять её в руки было выше сил гасконца. Он встрепенулся, заслышав, как прежние звуки повторились в обратной последовательности: сначала с хрустом повернулся ключ в замке, потом заскрежетал отпираемый засов и, наконец, с пронзительным скрипом распахнулась дверь. Первыми в камеру вошли два стражника с алебардами и заняли места по обе стороны стола. Следом появился обтрепанный писец, вмиг разложивший на столе бумаги и утвердивший на нем огромную медную чернильницу. Когда все приготовления были закончены, в камеру с величественным видом небожителя вошел пожилой полицейский комиссар в черной судейской мантии, с бесцветными глазами и черепашьей шеей, предосудительно торчавшей из черного засаленного воротника. Усевшись за стол напротив д'Артаньяна, он огляделся со столь подозрительным и унылым видом, словно полагал решительно всех вокруг, в том числе своего писца и стражников, закоснелыми злодеями, скрывавшимися от кары исключительно благодаря своей недюжинной пронырливости. — Ваше имя и звание, — произнес он невыразительным голосом, напоминавшим шуршание шерстяной ткани. — Шарль де Батц д'Артаньян де Кастельмор, дворянин из Беарна, — ответил д'Артаньян с разозлившей его покорностью. — Занятие? — Кадет второго батальона роты рейтаров Королевского Дома, — ответил д'Артаньян, с грустью констатировав, что эти слова не произвели на комиссара никакого впечатления. — Имеете ли образование? — Домашнее, пожалуй что, — сказал д'Артаньян чистую правду, уже немного овладев собой. — Но и оно, по чести признаться, осталось незавершенным. Увы, мой домашний учитель, как ни бился, не смог добиться того, чтобы его усилия вошли в гармонию с моей натурой и своеобразием ума. Когда его видели последний раз, он с изменившимся лицом бежал к пруду — а пруды, надо вам знать, сударь, у нас в Гаскони глубокие, иные даже с водяными… С тех пор беднягу в наших краях не наблюдали… — Ваши местные власти были поставлены в известность об исчезновении данного господина? — с каменным лицом спросил комиссар. Д'Артаньян, сбившийся с мысли, удивленно уставился на него, но вскоре вынужден был признать, что г-н полицейский комиссар не отвечает шуткой на шутку, а спрашивает вполне серьезно. Растерянно помотал головой: — Вроде бы нет, не помню… — Напрасно, — сухо сказал комиссар. — О внезапном исчезновении лица, имеющего постоянное проживание в данной местности, следует, согласно предписаниям, немедленно заявлять властям… Итак… Ваш парижский адрес? — Предместье Сен-Жермен, улица Старой Голубятни, меблированные комнаты Бриквиля под номером восемнадцать. — Женаты или холосты? — Холост. — Вероисповедание? — Католическое. Писец, склонив голову к левому плечу и высунув от усердия кончик языка, скрипел скверно очиненным пером, которое запиналось и брызгало ему на рукав, и без того покрытый засохшими пятнами чернил. |
