– Ты убил отличного тунца! – объявила Муся.

– Как? – не понимал я.

– Как обычно…

Мозг лихорадочно работал и пришел к выводу, что Господь Всемогущий все изменил, сместил времена, чтобы сохранить для меня мою Мусю!

– Разве я не убил тебя?

– А хотел? – удивилась моя женщина.

– Что ты!

– Так вот почему ты выплюнул загубник! – поняла она. – Ты подумал, что нечаянно застрелил меня и больше не хочешь жить?!

Я кивнул.

– Не надо в следующий раз так глубоко нырять! В голове все меняется! Неверно смесь подобрал!

– Хорошо, – согласился я.

Она на минуту прилегла рядом со мною на кровати и почувствовала не только твердость моего духа.

Улыбнулась.

Перед тем как закрыть за собой дверь палаты Хургадинской больницы, она сказала:

– Какой ты весь экстремальный!

Я был так счастлив, что заснул в грязной вонючей Хургадинской больнице, словно на шелковых простынях президентского номера «Хилтона», и снилась мне Муся, стреляющая в мою грудь картечью из обыкновенного ружья.

День третий

Эталон

У моего друга была огромная квартира на Тверской. Пять или шесть обшарпанных комнат с продавленными кроватями, топчанами и двухместной тахтой, на которой спал сам хозяин.

В те времена нам было наплевать, обшарпанные это комнаты или хоромы, главное – вся хата была в нашем распоряжении.

Мой друг учился в консе, шлифовал скрипичное мастерство и уже был лауреатом конкурса квартетов в Эвиане, где играл первую скрипку.

Он ездил по загранкам, привозил из них музыкальную аппаратуру, продавал на черном рынке и имел кучу денег. У него имелся видеомагнитофон, и частенько до самого утра мы глядели на западный мир через кинескоп телевизора, обильно запивая Европу и Америку водкой, смешанной с портвейном.

Нас было четверо. Он – будущий скрипичный гений, я, студент театрального училища, Мишка Боцман, огромный парень, килограмм под сто сорок, со шкиперской бородой. Он закончил мореходку, в первый же свой рейс в загранку свалил в Финляндию, где и попросил политического убежища. Но Финляндия по погодным условиям оказалась советским Таллинном, где Боцмана арестовали, как идиота, проспавшего сообщение, что из за шторма корабль остается еще на двое суток за железным занавесом. Благо у Мишки отчим был каким то генералом КГБ, вытащили парня из застенков, но плотно списали на советскую землю… И Муся с нами тусовалась. Маленькая, пепельная, с огромными синими глазами, она уже закончила консерваторию по классу фортепиано и теперь самому Рихтеру ноты переворачивала на концертах. Про маэстро она загадочно сообщала, что великий пианист – масон, что у него знак под обшлагом пиджака прикреплен… У Муси были коротко остриженные ногти, как у всех пианисток, и это придавало ей определенный шарм.

Мы крепко выпивали, ели купленное на рынке Мусей мясо, она же его и готовила в духовке, в общем, вели богемный образ жизни, оставаясь при сем целомудренными.

Муся определенно маяковала нам всем по очереди, но мы с Боцманом шкурами чувствовали, что пианистка закрутит роман со скрипачом. У нас тогда были моральные понятия, несмотря на то, что мы разнузданно пили и смотрели западную порнуху.

И правда, в недалеком будущем Муся выйдет замуж за нашего друга гениального скрипача, родит ему дочь Машу, а он, не взяв самой высокой ноты, вдруг умрет молодым и совсем несчастным. И примет он смерть через свою любимую Мусю.

Но это другая история…

Как то раз я возвращался под вечер в нашу огромную квартиру в отвратительном настроении, так как на кафедре актерского мастерства про меня сказали, что я раздолбай и артиста из меня не выйдет.